Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 54)

В последующую ночь во время беседы с Гючлю я узнал его историю. Его отец — тоже пастух и, когда надо, воин — умер очень рано. И именно после этого жизнь Гючлю начала изменяться так, как никто не мог бы предположить.

Гючлю тогда был двенадцатилетним мальчишкой, который даже самого себя прокормить не очень-то мог, а у него на попечении оказалась мать и четыре малолетние сестры.

Местный богач, на которого работал отец Гючлю, оказался добрым человеком и, понимая, что семья иначе не выживет, сказал:

— Мальчик, ты уже достаточно взрослый и можешь работать. Станешь пасти моих овечек, как пас твой отец, и получишь за это две трети той платы, которую получал он. Если мои овцы останутся в целости, то я не прогоню тебя. Ну, а когда вырастешь, то начнёшь получать плату взрослого.

Гючлю и раньше помогал отцу управляться со стадом, но не ради заработка, а для того, чтобы отец в это время мог отлучиться починить крышу в их доме в деревне или сделать ещё что-нибудь, что не могла делать мать.

И всё же Гючлю считался не достаточно взрослым, чтобы в одиночку отвечать за стадо, пусть даже маленькое, поэтому он стал помощником двух других опытных пастухов. Те, когда узнали от управляющего о решении хозяина, оказались недовольны и твердили, что никаких помощников им не надо. Просили избавить их от мальчишки, с которым только одни хлопоты. Однако хозяйский приказ остался прежним.

И вот Гючлю отправился вместе с двумя своими наставниками на дальние горные пастбища. Он очень хотел, чтобы на него перестали сердиться. Проявлял почтительность и трудолюбие.

— Ладно, — сказали, наконец, пастухи. — Мы видим, что ты старательный. Мы решили доверить тебе важную работу. Ты будешь сам один стеречь стадо днём. А мы вдвоём — ночью.

Гючлю стерёг добросовестно и поначалу очень боялся, что оплошает, но пастушьи собаки сами делали почти всю работу. К тому же, днём волки никогда не приходят, поэтому в это время с овцами почти ничего не может случиться. Стало даже скучно, потому что целые дни приходилось проводить одному, да и остальное время — тоже. Те двое пастухов не очень-то стремились разговаривать со своим новым помощником.

Так прошло две недели. И вот однажды вечером Гючлю, совсем уж соскучившись сидеть в одиночестве, отправился к пастушьей хижине, чтобы спросить своих наставников, не наступило ли время смениться.

Он знал, что ещё рано, но стало так скучно, что Гючлю решил всё равно пойти и спросить. Пусть бы его отругали за лень и отправили обратно, но зато поговорили бы с ним.

И вот тогда двенадцатилетний мальчишка случайно увидел то, что от него скрывали эти двое мужчин. Он был не глуп и сразу понял, что видит, но в то же время сглупил, потому что вскрикнул от неожиданности и выдал своё присутствие.

Гючлю рассказывал мне обо всём произошедшем так, словно не видел в этом ничего плохого. Вся история казалась ему забавной. Об этом свидетельствовал шутливый голос и белозубая улыбка, которую я всё же чуть-чуть различал в темноте:

— Они оба повернули головы и так посмотрели на меня, что я подумал — сейчас убьют. Я, конечно, испугался. Пытался убежать. Но они поймали меня и по очереди... — с уст моего любовника слетело грубое незнакомое мне турецкое слово.

И всё же я сразу понял, что оно означает.

— А затем ещё по разу, — меж тем говорил Гючлю. — И сказали, что я теперь такой же, как они, поэтому если расскажу кому-нибудь про них, меня казнят вместе с ними.

— А дальше? — я не мог считать всё это забавным, пусть и понимал, что мой любовник лишь рассердится, если услышит от меня слова сочувствия. — А дальше такое повторялось? Эти люди принуждали тебя снова?

Мой голос дрогнул от волнения, а Гючлю хмыкнул:

— Нет, не принуждали. Они оставили меня в покое. Но с того дня перестали скрываться и смеялись надо мной, если я снова заставал их. Говорили: "Что смотришь? Любопытный?" Я начинал реветь, как ребёнок. Говорил, что нет, не любопытный. А они оскорбляли меня. Спрашивали, встаёт ли у меня. А я тогда был ещё не в том возрасте. Отвечал, что нет. Они обзывали меня маленьким стручком и по-другому. Лишь тогда, когда пришло время гнать овец домой, переставали обзываться, чтобы я успокоился.

— Ты ненавидел их?

— Не знаю. Наверное, да. Даже хотел сбежать от них и из дому, но понимал, что бежать мне некуда, и что моей матери и сёстрам нужны деньги. Так прошло два года. И всё это время я работал с этими пастухами. А на третий год, когда мы погнали стадо на дальнее пастбище и оказались вдали от людей, я решил, что теперь должен изменить свою жизнь.

— Как? — спросил я, но сам уже начал догадываться.

— В первое же утро они опять стали обзывать меня, — продолжал говорить Гючлю. — Сказали: "Эй, стручок, иди и стереги стадо, а нам надо отдохнуть до вечера". Я понял, как они собрались отдыхать. Я остановился перед ними и никуда не уходил. Они спросили: "Ты оглох? Ты слышал, что мы тебе велели?" А я твёрдо сказал, что хочу делать всё то же, что они, но быть только женщиной не согласен. Я сказал, что они должны сделать меня своим соучастником и перестать смеяться, а если не перестанут, то я убью их. Они посмотрели на меня и вдруг оба захохотали, но с тех пор перестали обзываться. И научили многому.

— А где они сейчас? — спросил я.

— Один умер, — ответил Гючлю. — Не всем ведь доживать до глубокой старости. Некоторые умирают и в пятьдесят семь.

— А другой?

— Другой пока жив. И я по-прежнему пасу с ним овец, но теперь настало моё время смеяться. Я говорю, что у него между ног — как бахрома. А его зад — как сушёные яблочки.

— Разве он так стар?

— По сравнению со мной — да. Поэтому, если он пытается лезть ко мне, я говорю, чтоб оставил меня в покое. Он начинает жалостливо просить, и иногда мне всё же становится его жалко.

Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему задумался, что станет со мной, когда я состарюсь. Скифы, о которых мне случилось узнать — Дандамид и Амизок — сохранили привязанность друг к другу до глубокой старости. Я считал их жизнь образцом для подражания и, наверное, поэтому мне показалось таким странным, что Гючлю явно не хотел оставаться со мной всю жизнь и застать то время, когда моя кожа перестанет быть упругой, покроется пятнами и станет некрасивой.

Да, он не хотел, но я успокаивал себя: "Зачем сейчас об этом думать? Ты молод. Тебе нет и двадцати пяти. До того, как ты успеешь состариться, с тобой случится ещё столько всего! Да и Гючлю, возможно, изменит мнение".

Правда, посещали меня и другие мысли. Мне казалось, что я умру молодым, причём скоро. В этом случае уже не имело значения, когда Гючлю решит покинуть меня.

* * *

Мысли о смерти приходили ко мне тогда, когда я вспоминал о своём намерении убить султана. Такая затея таила в себе смертельную опасность, но я должен был попытаться ещё раз, потому что хотел искупить свои грехи, которых с каждой ночью становилось всё больше.

Мне хотелось предстать перед своим братом, будучи более чистым, чем сейчас. Я хотел сказать Владу правду о том, кем стал, потому что не смог бы лгать ему всю оставшуюся жизнь, но при этом мне хотелось бы заслужить его прощение.

Чувство вины тяготило меня куда сильнее, чем страх смерти, поэтому я боялся не того, что могу умереть, а того, что проявлю слабость и трусость. Это вполне могло случиться, ведь мой план казался мне очень дерзким. Я собирался стать тем самым "подосланным убийцей", которого Мехмед так боялся и ждал в своём шатре.

Помнится, все турки боялись чего-то подобного. Они твердили, что в наш лагерь тайно проникли люди Влада, которые по ночам режут мусульман, а днём исчезают, будто призраки, смешиваясь с толпой обозных слуг. Вот я и решил стать одним из таких ночных призраков.

В первой половине ночи я собирался отправиться к Мехмеду, как обычно, и делать всё, чтобы он спровадил меня пораньше — например, кусать за ухо или делать что-то другое, что султану не очень понравится. Затем, покинув султанский шатёр и вернувшись в свой, я бы надел поверх своего кафтана другой — тёмный, и замотал голову чёрной тканью так, чтобы оставались видными лишь глаза.

В качестве оружия я бы взял кинжал, когда-то полученный в подарок от Гючлю, ведь клинок этого кинжала выходил из ножен совсем бесшумно. А ещё я бы прихватил свою саблю — просто на всякий случай.

Я столько раз ходил в шатёр к Мехмеду, что, наверное, мог бы найти туда дорогу даже вслепую. Я знал, где расставлены дозоры, и как пройти мимо них незаметно, ведь слуга Мехмеда всё время водил меня такими путями, чтобы попасться на глаза как можно меньшему числу людей.