Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 52)

— Да.

— Но я думал, что ты осуждаешь меня. Ведь ты ушёл.

— Ты поцеловал меня почти на виду у всех, — ответил турок. — Так нельзя.

— Прости.

— Ты слишком безрассудный, — продолжал Гючлю. — Я сначала думал, что ты совсем не опытен, и что для тебя это всё в первый раз.

— В первый? — моему удивлению не было предела. Мне никогда не думалось, что меня можно принять за новичка в таких делах. — Почему ты так подумал?

— Ты был безрассуден, — повторил Гючлю. — Так поступают только те, у кого в первый раз. Я думал, что ты не хочешь ничего скрывать.

— Не хочу скрывать? Но я ведь говорил тебе, чтобы ты спрятал мой подарок...

— Ты говорил правильно, но вёл себя глупо, — объяснил турок. — И я сомневался, надо ли мне связываться с тобой. Ты говорил "казнят-казнят", а сам делал всё, чтобы нас казнили. Я не хочу, чтобы меня казнили, поэтому ушёл.

— А почему вернулся?

— Я следил за тобой, и оказалось, что ты не таков, как я думал.

— Не глупец? — спросил я.

— Не новичок.

— Значит, я всё-таки глупец?

— Да. Потому что ты прямо не рассказал мне всё про султана.

Тут я опять удивился:

— Не рассказал? Я рассказал. И предупредил, что тебя казнят из-за меня.

Гючлю снова начал улыбаться:

— Ты говорил запутанно. Я понял это так, что султан очень не любит таких людей, как мы, и строго наказывает. Ведь по шариату мне и тебе положена смерть. Я думал, ты говоришь об этом. Но затем я проследил за тобой. Оказывается, всё наоборот. Султан сам такой, как мы.

— Тебя всё равно могут казнить из-за меня.

— Потому что я хочу сорвать любимый цветок султана? — Гючлю потянулся ко мне правой рукой и осторожно погладил по щеке, будто я, в самом деле, являлся цветком, чью красоту так легко смять.

— Ты не боишься султана? — мне даже не верилось. — Если ты сойдёшься со мной, это будет всё равно, что жить под сенью занесённого меча.

— Я уже так живу, — ответил турок. — С тех пор, как согрешил в первый раз, а это случилось давно.

Теперь его рука чуть прихватила меня за подбородок, и это напомнило мне нечто другое. Стебель розы покрыт шипами, поэтому тот, кто хочет приблизить её к себе и вдохнуть аромат, берётся за стебель под самыми лепестками. Если бы у розы был подбородок, то он располагался бы именно там.

— Таких, как я, по закону положено казнить, — меж тем говорил Гючлю. — Так не всё ли равно, кто меня казнит — султан или не султан?

— Ты согласен рискнуть головой?

— А ты хочешь быть сорванным, цветочек? — спросил Гючлю и большим пальцем всё той же руки провёл по моим губам.

— Да, — прошептал я.

Мне думалось, что Гючлю сейчас меня поцелует. Я сам готов был ринуться навстречу ему, но турок только усмехнулся:

— Ты слишком безрассудный. Не здесь.

— А где?

— Иди в свой шатёр и скажи слуге, который всё время спит перед входом, чтобы лёг подальше.

— Так вот, почему ты раньше не приходил? Из-за слуги?

— И из-за него тоже. Залезай в шатёр и погаси светильник, который внутри. После этого я приду к тебе в гости, пролезу под полотнищем шатра с северной стороны.

— Хорошо.

Я вышел из тёмного "проулка", как ни в чём не бывало, а ведь отсутствовал, наверное, почти четверть часа.

— Господин, где ты был? — спросили слуги.

— Ходил по нужде, — ответил я небрежно и направился в свой шатёр.

Уже просунув голову внутрь, я вдруг вылез и обернулся к слуге, который обычно ложился возле входа, охраняя мой сон:

— Давно хотел тебе сказать. С этой ночи ложись подальше. Хотя бы шагах в десяти. Ты так храпишь, что мне всё время тебя слышно.

В моём шатре на столике горела масляная лампа. Я никогда не задумывался об этом прежде, но, наверное, полотняные стены были достаточно тонкие, чтобы просвечивать. Значит, пока она горела, мои слуги, находясь снаружи, могли по количеству теней судить, сколько людей находятся в шатре — один или не один. Возможно, Гючлю сейчас видел мою тёмную тень.

Я опустился на колени рядом со столиком, взял в руки лампу и посмотрел в ту сторону, где, как мне казалось, остался Гючлю. "Что ты творишь, Раду? Что ты творишь?" — спрашивал кто-то внутри меня, но эти вопросы остались без ответа. Я словно разучился думать и мог только чувствовать, поэтому задул лампу и начал быстро снимать с себя одежду, полный ожиданием скорой встречи.

Ни одной мысли не осталось в моей голове — их вынесло оттуда вихрем любовного безумия. Гючлю правильно называл меня дураком и безрассудным человеком. Правильно! А сам этот турок, хоть и был моим ровесником, теперь казался мне заметно взрослее.

* * *

Когда Гючлю заподозрил, что у меня всё это в первый раз, то оказался по-своему прав, ведь мне почти всему пришлось учиться заново.

К примеру, я много лет приучал себя к тому, чтобы во время утех быть шумным, а теперь учился сохранять тишину. Гючлю то и дело зажимал мне рот рукой, предотвращая очередной стон, готовый сорваться с моих губ.

— Тише, тише, — шептал мой любовник, а я целовал его в ладонь, будто просил прощения за очередную свою глупость. Один единственный мой стон мог погубить и этого турка, и меня.

Даже дышать мне приходилось тихо, и это казалось очень трудно, потому что сердце колотилось, как сумасшедшее. Никогда прежде, когда я делил с кем-то ложе, оно не колотилось так.