Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 48)

В моей речи звучали слова женщины из султанского гарема, когда-то ставшей для меня примером, на котором я узнавал, как выглядит страсть. "Где эта наложница теперь?" — подумалось мне.

С того дня, когда я "учился" у неё, сидя за кустами в саду, прошло уже более десяти лет. Мой возраст уже приближался к двадцати пяти годам, а тогда я был отроком.

"Где она? — думал я. — Всё ещё в гареме или подарена кому-то? А может, умерла от чумы?"

Я знал, что сестра Иоанна Сфрандзиса, погубленного мной, умерла как раз от чумы в возрасте четырнадцати с половиной лет. Я узнал об этом ещё давно от самого Мехмеда. Он оказался раздосадован этим событием, ведь сестра походила на своего брата настолько, насколько девушка может походить на юношу. Ценное качество! Поэтому я даже не удивился, когда Мехмед сообщил мне про её смерть так, словно я был виноват. Мне пришлось покаянно склонить голову и просить прощения, но не за неё, а за несчастного Иоанна — в который раз!

Сейчас я не раскаивался в своём поступке, совершённом в шестнадцать лет. Я оказал Иоанну услугу. Да и его сестре на самом деле повезло. "Жить в султанском гареме ничуть не приятно, — подумал я. — Есть ли хоть одна женщина, которая счастлива там?"

Раньше мне казалось, что та султанская "птичка", у которой я учился, любила Мехмеда, но теперь мне стало казаться наоборот. Она, наверняка, притворялась подобно мне, ведь после окончания утех грустила, как я грустил теперь.

Наверняка, эта женщина любила не Мехмеда, а другого и грустила о любимом, которого потеряла — о любимом, которого отнял у неё Мехмед, отнял неосознанно, но всё равно отнял. Наверняка, она думала, что султан, несмотря на многочисленные подарки, подарил ей куда меньше, чем отобрал. Как такого можно полюбить!?

Влюбляются лишь в того, кто дарит больше, чем забирает. Да, только так. Это позднее тот, кто влюбился, может начать сам отдавать больше, чем получает взамен, но первое время он всегда в выигрыше. А иначе все влюблялись бы в уличных воров, лесных разбойников, ростовщиков и прочих грабителей — влюблялись бы сразу же, обнаружив себя обобранными.

Конечно, каждый вор и разбойник, когда его ловят и собираются казнить, рассказывает жалостливую историю, и зачастую его становится жалко. Но заслуживает ли такой человек любви? Ведь если отпустить его, он примется за старое!

Признаюсь, временами мне становилось жалко Мехмеда, который в действительности был человеком одиноким и никем не любимым. В глубине души он так и остался нелюбимым сыном своего отца. Он так и остался несчастным отроком, которому все говорят "ты глуп, уродлив". Мне казалось, что даже тот греческий наставник, который растлил Мехмеда, не любил своего ученика. Наставник просто увидел мальчика, которого никто не любит, и решил воспользоваться этим, и надеялся обрести значительную власть, когда мальчик станет султаном. Ах, как, наверное, раздосадован оказался тот грек, когда ощутил шёлковый шнурок на своей шее!

Да, временами мне становилось жалко Мехмеда, но лишь до той минуты, пока он не начинал отбирать у меня то, что мне дорого. Когда он поступал так, я мог его только ненавидеть. Только ненавидеть!

* * *

Следующий день тоже принёс мне огорчения. Я лишний раз убедился, что стратег из меня плохой, и что каждая моя затея обязательно имеет серьёзный изъян, мешающий её исполнению — ещё недавно я надеялся переплыть Дунай, чтобы оказаться в лагере своего брата, и вот увидел, чем всё могло бы для меня кончиться.

Если в первую ночь мне ещё имело смысл попробовать переплыть, то теперь всякая попытка привела бы только к смерти. Даже держась за коня, я утонул бы — стрелы румынских лучников не дали бы мне приблизиться к румынскому берегу настолько, чтобы кто-то успел расслышать мой крик на родном языке: "Не стреляйте. Я вам не враг".

Это стало ясно, поскольку у меня перед глазами был пример турецких конников, тщетно пытавшихся переправиться. Я содрогался, представляя себя на их месте. Впрочем, турецкая пехота, сидевшая в лодках, тоже переправиться не смогла, и я понял, что даже если б раздобыл лодку и подплыл к родному берегу в ней, прикрывшись щитом, всё равно лишился бы жизни.

В тот день, когда меня посетили эти невесёлые мысли, турецкое войско попробовало преодолеть реку в первый раз.

Началось всё с того, что утром мелкие суда султанского флота, сумевшие-таки миновать крепость Килию и прорваться в Дунай, наконец, достигли нашего лагеря, а Мехмед только и ждал их, поэтому, едва они — числом чуть более ста — прибыли, тут же приказал готовиться к переправе.

Султан решил, что все лодки, нагруженные пехотой, выстоятся в линию и широким фронтом двинутся от нашего берега к румынскому. Одновременно с ними должна была переправляться лёгкая конница. По замыслу Мехмеда, всадники, держась за гривы своих лошадей, переплыли бы реку, чтобы немедленно вступить в бой, помогая пехоте высадиться и закрепиться там, где сейчас стояло войско моего брата.

Я так и не осмелился спросить, станут ли участвовать в этом мои четыре тысячи конников. Оказалось, что не станут, и это в итоге обернулось для них к лучшему. А ведь поначалу казалось, что они упускают случай выслужиться!

Мехмед полагал, что румынское войско не сможет отстоять своего берега, и уже представлял, как турецкие воины высадятся, и начнётся бой, а пустые лодки в это время вернутся и перевезут новую пехоту.

Султан уже чувствовал себя победителем. Он сидел на походном троне, установленном на вершине пологого холма, и явно готовился к приятному зрелищу, а вокруг толпились турецкие военачальники, и я тоже присутствовал среди них, слыша недоумённые возгласы в отношении моего брата:

— На что надеется этот Влад-бей?

Я тоже поначалу не понимал, на что надеется Влад. Мне оставалось лишь наблюдать, как турецкие лодки приближаются к нему. Армия моего брата растянулась вдоль реки, и с турецкой стороны было хорошо видно, что румынский строй имеет вглубь три-четыре шеренги — не более.

"Если их ряды окажутся прорваны, что тогда?" — спрашивал я себя.

Когда турки достаточно приблизились, с румынского берега в небо взвилась туча стрел и смертоносным дождём обрушилась на головы плывущей пехоты и конницы. Река вскипела, как от настоящего ливня, но, разумеется, это никого не остановило. Пусть с лодок начали падать люди, а в рядах плывущих всадников появились подозрительные пустоты — турки продолжали двигаться к своей цели со всей возможной поспешностью.

Наверное, никто из турецких воинов в ту минуту ещё не заметил, что румынский берег горит. Это стало заметно лишь тогда, когда к небу поднялись клубы густого серого дыма, и среди них стали ясно видны высокие оранжевые языки пламени. Дым с каждой минутой становился сильнее, а пламя делалось выше.

Я понял, что произошло, только когда плывущая конница вдруг отвернула от румынского берега, а затем устремилась назад к турецкому. "Так вот, что привёз Влад на тех телегах! Не только стрелы, но и вязанки хвороста. Он привёз много вязанок, чтобы выложить их у самого берега и в нужный час поджечь!"

Турецкие лошади ни за что не желали плыть на огонь. Они же не знали, что стена огня совсем тонкая. Всадники поначалу хотели обогнуть это препятствие и высадиться выше и ниже по течению, но не тут-то было. Из-за огненной преграды снова полетели стрелы. Конница просто не успела бы проплыть вдоль препятствия туда, где оно заканчивается — всех настиг бы смертоносный дождь и отправил на дно.

Меж тем люди в лодках, видя, что конница возвращается, решили возвратиться тоже. Турецкой пехоте совсем не хотелось в одиночку высаживаться на горящий берег. Без помощи всадников она не продержалась бы там долго. Очевидно, встреча с воинами Влада показалась туркам куда страшнее, чем султанский гнев.

Мехмед же, хоть и оказался разгневан и раздосадован, не отчаивался. Он решил дождаться, пока огонь на румынском берегу погаснет, и тогда отправить турецкую конницу и пехоту туда снова.

Это сделали на следующий день, но оказалось, что у моего брата в запасе достаточно и хвороста, и стрел. Всё повторилось.

— О, если б тут оказались корабли! — восклицал султан. Но они остались в устье Дуная, а мой брат, судя по всему, знал, что кораблей у Мехмеда нет, и не появится.

Если б султан располагал кораблями, то Владу ни хворост, ни стрелы, конечно, не помогли бы. Турецкие галеры обстреляли бы румынский берег из пушек.