Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 50)

На следующую же ночь после боя с янычарами Влад вернулся со своей конницей. Мой брат приблизился к краю турецкого лагеря, чтобы сыпать стрелами, в том числе зажжёнными, чем причинил значительный ущерб не только людям, но также скоту. Разумеется, налётчики исчезли прежде, чем турецкая конница успела за ним погнаться, и Мехмед в очередной раз за этот поход испытал большую досаду. Он ещё только начал войну, а уже нёс ощутимые потери!

На следующую ночь, когда нападение оказалось куда более ожидаемым, турецкая конница всё же погналась за Владом, но не догнала.

Ни одной тихой ночи мой брат турецкому войску не подарил! В итоге люди уже боялись спать, потому что не знали, которая из сторон лагеря подвергнется нападению в очередной раз.

Я даже слышал, что среди воинов началась невиданная доселе торговля — те, кто располагал достаточным количеством денег, мог купить себе на ночь место ближе к середине лагеря, то есть там, куда стрелы Влада точно не долетели бы.

Спокойнее не стало и тогда, когда армия султана двинулась вглубь румынских земель. Она шла очень медленно, потому что очень много времени тратилось на то, чтобы обустраивать очередную стоянку. Если б турки тщательно не укрепляли свой лагерь, то потери от ночных атак Влада оказались бы гораздо значительнее.

До полудня турки разбирали старый лагерь, а в пятом часу, проведя в пути совсем малое время, начинали строить новый. Это была тяжёлая работа, а мне даже становилось стыдно, что я совсем не принимал в этом участие — не рыл рвы, не ставил дреколья, не тягал пушки, не устанавливал палатки. Всё это делали обозные слуги и иногда им помогали простые воины. Конечно, они уставали, а ещё больше их утомляла невозможность хорошенько выспаться.

От усталости многие люди сделались мнительными и пугливыми. Пошли слухи, что в лагере есть люди Влада, переодетые в обозных слуг и даже в воинов, и что по ночам эти люди потихоньку режут спящих поданных султана.

— Смотри, можешь заснуть и не проснуться! — такие слова частенько слышались по вечерам.

Турецкая армия была весьма пёстрой по составу — в неё входили не только турки, но также греки, болгары, сербы, бошняки, албанцы. Да кто в ней только не состоял! Сюда влились представители всех народов, с которыми турецкие султаны когда-либо воевали. Даже румыны в этой армии присутствовали — и не только я. Вот почему если бы Влад действительно заслал в турецкую армию своих людей, они вполне могли бы здесь затеряться. Половина турецкой армии говорила по-турецки довольно коряво, многие — особенно обозные слуги — оставались христианами, так что сходу отличить султанского подданного от врага было невозможно.

Правда, сам я не верил в то, что люди моего брата находятся рядом. Мне казалось, что если бы они проникли в турецкую армию, то первым делом выкрали бы меня.

Увы, никто меня не крал, и, честно говоря, я очень и очень досадовал из-за этого. Всякий раз, когда мне кто-то советовал вести себя осторожнее и не ходить по лагерю в одиночку даже в светлое время, я раздражённо спрашивал:

— И сколько ночей ты уже не спал спокойно? Совсем с ума сошёл? Каждой тени боишься? А ещё в войске служишь!

Не веря в выдумки про подсылов, я сильно удивился, когда оказалось, что Мехмед всё же заразился страхом от своих воинов. Султан, едва переправившись на румынский берег, стал многого бояться. Например, боялся незнакомых лиц. Мехмед требовал, чтобы к нему приближались лишь те, кого он хорошо знает, а если замечал хоть в двадцати шагах от себя кого-то, кого не мог вспомнить по имени, то начинался настоящий переполох.

— Кто этот человек!? — кричал Мехмед и не успокаивался, пока не находился тот, кто мог поручиться за незнакомца:

— Я его знаю.

Частенько оказывалось, что поручителя султан тоже не знал, и тогда начинали искать поручителя для поручителя. Это могло показаться смешным, но никто не смеялся.

Даже Мехмед уже начал удивляться, почему у меня нет страха, а я лишь пожимал плечами:

— Не знаю, повелитель.

Все вокруг боялись встретиться с Владом, а я жаждал с ним встретиться и поэтому во всякий день вместе со своими четырьмя тысячами конников ехал впереди войска. Мы удалялись от основной армии довольно далеко, потому что разведывали, что делается впереди, а заодно подыскивали для турецкой армии новое место для стоянки.

Однажды, когда я вернулся и доложил, что удобное место для нового лагеря найдено, султан, как обычно, ехавший на гнедом жеребце в плотном окружении своей конной охраны, сказал:

— Ты отважен, Раду, но смотри, во время разъездов не попадись своему брату.

— А если вдруг попадусь, это будет очень плохо? — спросил я. — Тогда война потеряет смысл?

— Разумеется, нет, — ответил Мехмед. — Война продолжится, и я найду способ вызволить тебя. Главное, чтобы твой брат тебя не убил.

— А если убьёт, война закончится?

— Нет, она не закончится даже в этом случае, ведь мне потребуется за тебя отомстить. И всё же поберегись.

— Я поберегусь, повелитель.

* * *

Иногда я начинал проявлять недовольство действиями моего брата, потому что Влад своими ночными налётами не давал спать султану, а султан не давал спать мне. С тех пор, как мы переправились через Дунай, Мехмед требовал меня к себе в шатёр каждую ночь.

Когда истекла пятая по счёту, я начал удивляться, а после шестой — мысленно стенать. За все одиннадцать лет, что мне пришлось прожить рядом с султаном, он никогда не проводил со мной шесть ночей подряд. И хорошо, что не проводил! Меня бы такое внимание слишком утомило, даже если бы мы находились не на войне. А теперь, когда день проходил в седле, а ночь не давала отдыха, я почувствовал себя измотанным!

При этом султан не казался полным страсти, пусть на ложе он и говорил о предстоящей разлуке. Страсти не было! Мехмед просто не давал мне спать!

Конечно, султан делал со мной то, что делал всегда, но не потому, что так уж стремился владеть мной, а потому, что не хотел по ночам оставаться в одиночестве. Он чувствовал себя спокойнее, видя рядом кого-то знакомого, и я служил ему для успокоения. Соитие стало лишь предлогом, чтобы положить меня под бок, а мне оставалось стенать: "Ну, найди себе другую сторожевую собаку! Неужели, нет никого, кто справился бы с этой нехитрой обязанностью!?"

Повелеть слугам лечь вокруг кровати Мехмед не мог, потому что не желал показывать им своего страха. Султан даже мне не признавался, зачем на самом деле зовёт, однако всё очень скоро стало очевидным, ведь из ночи в ночь повторялось одно и то же.

Первые два часа проходили в утехах, но когда я, считая свой долг выполненным, проваливался в сон, то вскоре просыпался, потому что султан испуганно вскакивал. Ближе к полуночи он становился беспокойным, начиная ждать, когда мой брат нападёт на лагерь. В это время Мехмеда мог разбудить каждый шорох, а мало ли шорохов в ночи!

"О, этому храбрецу опять что-то почудилось!" — недовольно думал я, с трудом разлепляя глаза, ведь когда твой господин объят страхом, то спать никак нельзя. Это непочтительно.

Султана приходилось успокаивать, а он изводил меня вопросами:

— Ты слышал такой подозрительный звук? Слышал?

— Всё хорошо, повелитель, — отвечал я. — У тебя надёжная охрана, да и я буду защищать тебя, если понадобится. Вон моя сабля лежит на ковре, и я умею с ней обращаться. Успокойся и усни.

Мехмед, наверное, полагал, что ночью может явиться подосланный убийца, и что этого убийцу следует ждать после полуночи. Я считал такие страхи глупостью, но спорить с султаном казалось бесполезно, и это всё сильнее раздражало меня, а поскольку досаду следовало скрывать, вместо неё выказывая заботу и внимание, то раздражение очень скоро уступило место настоящей злости.