Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 47)

Предводитель врагов любил жестокие шутки, поэтому сказал:

— Ты мне не нужен. Но раз у тебя ничего другого нет, можешь не платить выкуп сейчас. Просто отдай мне свои глаза, как залог, а выкуп принесёшь после.

Назад в свой лагерь Дандамид вернулся слепым, зато вместе с другом, а через некоторое время Амизок, который очень ценил великодушие Дандамида, ослепил самого себя, сказав, что не хочет видеть того, чего его друг видеть не может:

— Мы будем оба во тьме, зато вместе.

Они прожили ещё много лет, а дружба оставалась такой же крепкой. Оба умерли в глубокой старости, окружённые уважением.

Теперь я понимал тайную природу этой дружбы, но верил, что сами Дандамид и Амизок не понимали... и потому прожили счастливую жизнь.

Мне вдруг на миг представилось, как могла сложиться их судьба, если б они совокуплялись друг с другом. Кем бы они стали? Двумя слепыми содомитами? Вот потешное оказалось бы зрелище! "Ах, Амизок, где же твоя пещера меж двух холмов? Я не вижу и не могу её найти! — Она здесь, Дандамид! — Где?"

Кто стал бы проливать слёзы, глядя на таких слепцов!

* * *

Я побрёл обратно в лагерь, втайне надеясь, что Мехмед сегодня не приедет. Мне совсем не хотелось видеть султана, а я знал, что он, приехав, непременно потребует меня к себе.

В лагере казалось шумно, совсем как в ставке султана, и народу вроде бы прибавилось.

— Господин, — окликнул меня слуга, когда я оказался возле своего шатра, — как хорошо, что ты пришёл. Великий султан только что прибыл. Его люди спрашивали о тебе.

— Я должен явиться к султану?

— Да, но не сейчас. Позже, — мой слуга чуть наклонился ко мне и перешёл на доверительный шёпот. — Ближе к полуночи придёт человек от великого султана и отведёт тебя.

Я не стал прихорашиваться. Лишь причесал волосы. Даже не стал просить, чтобы мне побрили щёки, а ведь не брился уже два дня: "И так сойдёт".

Благовониями тоже решил не пользоваться: "Пусть султан скажет, что от меня пахнет рыбой. Пусть почувствует, что мои волосы пропитались дымом от костра".

Глянув на себя в зеркальце, я увидел, что верх носа и верхние части щёк у меня теперь ярко-розовые, потому что обгорели на солнце. В зеркальце отразилась и моя усмешка: "Пусть мои щёки увидит Мехмед, и если ему не понравится — тем лучше".

Даже кафтан я надел не синий нарядный, а простой тёмно-вишнёвого цвета, не имевший никаких украшений.

Не хотелось выглядеть и благоухать, как наложница, которую ведут в султанские покои!

Когда мы вместе с Мехмедовым слугой осторожно пробирались в темноте меж телами тысяч воинов, спавших прямо на земле вокруг султанского шатра, меня так и подмывало пнуть кого-нибудь из них сапогом в бок — якобы я запнулся.

Мне хотелось бы посмотреть, как воин вскочит, уставится на нас, и как султанский слуга станет испуганным шёпотом объяснять ему наше присутствие здесь.

Дозорные лишь однажды посмотрели на нас, но ничего не сказали. Значит, их предупредили, пусть не раскрыв всей правды. А вот воинов, которые сейчас мирно спали, никто, конечно, не предупреждал.

В темноте я видел лишь смутные очертания спящих. Кто-то из них были янычары, а кто-то — личная конная охрана Мехмеда. Где-то рядом и в самом деле находились кони. Я ясно слышал, как одно животное шумно вздохнуло, фыркнуло, затем, потопывая, встало на ноги, но тут же снова легло.

Вход в шатёр султана ярко освещали факелы, но мы вошли не через этот вход, а откуда-то сбоку и очутились прямо в спальне Мехмеда, слабо освещённой тремя светильниками, подвешенными к столбам. Слуга, поклонившись, тут же выскользнул вон, а султан улыбнулся мне и поманил рукой.

Несмотря на то, что я жил в Турции с малых лет, всегда удивлялся этому жесту. В христианских странах его истолковали бы как "иди от меня", а не "иди ко мне". Ах, я бы с удовольствием удалился! Однако следовало приблизиться.

Султан, уткнувшись лицом в мою шею, шумно втянул ноздрями воздух:

— Нет благовоний, — задумчиво произнёс он, но без всякого недовольства. — Необычный запах. Что это, Раду?

— Должно быть, так пахнет речная вода, — отозвался я.

Мехмед продолжал меня обнюхивать, теперь зарывшись мне в волосы:

— Дым от костра... и, кажется, запах жареного барашка...

— Эти запахи больше подходят воину, чем запах роз, — будто извиняясь, проговорил я, но султан опять не проявил неудовольствия:

— Ты прав, мой мальчик, — сказал он, и теперь разглядывал меня, раздевая. — Твоё лицо и руки загорели, погрубели, а кожа на груди такая же светлая и нежная... Ах, Раду, что бы ты ни делал, как бы ни менялся, но твоя красота всегда при тебе. Пусть всякий раз она другая, но всякий раз так же притягательна.

Я хотел бы представить на месте Мехмеда кого-то другого, но султана не удалось бы спутать ни с кем, даже закрывая глаза. Этот крючковатый нос, это брюшко, и даже борода... В Турции правом носить бороду обладал только султан, высшие сановники и лица духовного звания. У Гючлю не было даже усов...

Я не мог забыться в грёзах, знал, кого целую, и потому целовал султана так, словно это были не поцелуи, а укусы. Я хотел вцепиться в него зубами и растерзать.

Увы, после утех он остался жив, невредим и весьма доволен "страстью", проявленной мной, а вот я грустно смотрел куда-то мимо него.

Мехмед спросил:

— Почему ты не смотришь на меня, мой мальчик? О чём ты задумался? Тебе грустно?

— Да, повелитель, — отвечал я. — Грустно потому, что вскоре мне следует расстаться с тобой. Ты вернёшься в свою столицу, а я останусь в северных землях за рекой. Как это грустно!