Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 16)

— Я это знаю.

— А ты? — не унимался я. — Если бы ты вдруг узнал, что я что-то натворил, ты бы всё равно меня любил? Скажи.

— Конечно, — успокаивающе произнёс Влад и, отстранив меня от себя, опять вгляделся в моё лицо. — А ты точно ничего не натворил?

— Нет, нет, ничего, — отвечал я. — Ничего.

* * *

Меж тем султан стал готовиться к новой войне. На этот раз он хотел взять Белград — большую и сильную венгерскую крепость на Дунае, которую называл воротами в Европу.

— Если я возьму её, движение моего победоносного войска на север уже никто не остановит, — говорил Мехмед.

Иногда мне казалось, что султан жаждет эту крепость, будто она живая — жаждет обладать ею, и те минуты, когда он с триумфом проедет под аркой распахнутых белградских ворот, окажутся не менее сладкими, чем минуты обладания женщиной из гарема... или мной.

"А ведь славянское слово "град" связывают с мужским началом", — думал я, но эта мысль не вызывала у меня отвращения. Она лишь казалась занятным совпадением, тем более что греческое слово "полис" связывали с женским началом, поэтому Мехмед, взявший Константинополис, и желавший взять Белград, тем самым проявлял свою особую двойственную суть.

Рассуждая так, я по-прежнему ловил себя на мысли, что не сочувствую христианам, как должен, но меня утешало то, что Влад вёл себя схожим образом. Взятие Белграда, несомненно, отозвалось бы в Европе плачем и воплем, как недавнее взятие великой греческой столицы, но мой брат решил способствовать падению Белграда, ведь это помогло бы вернуть румынский трон.

К тому же Белград являлся венгерской крепостью, а венгров Влад ненавидел всем сердцем. Это из-за них умер наш отец! Влад часто повторял мне, что должен отомстить им... а также боярам, которые предали нашего отца из страха перед венграми и позволили сесть на трон венгерскому ставленнику-злодею.

Мой брат лишь порадовался бы удачному исходу новой войны, после которой туркам уже ничто не мешало бы пройтись по венгерской земле большим пожаром, оставляющим после себя лишь обугленные остовы домов и чёрную землю, усыпанную серым пеплом. Отчасти потому мой брат и добывал для султана сведения, которые помогли бы решить, когда туркам лучше начинать войну.

В прошлый раз, когда Влад завоевал себе в Румынии власть с помощью турок, ему через месяц пришлось покинуть трон, потому что с севера двигалась большая венгерская армия, а турки не стали её ждать и ушли. Теперь же мой брат говорил, что учёл прошлые ошибки. Он говорил, что венгерская армия будет отчаянно защищать от султана Белград. Венгры не станут отвлекаться на Румынию, если увидят, что враг закрепился на их собственных рубежах.

— Никто не придёт, чтобы согнать меня с трона, а на бояр, которые предали нашего отца, я управу найду, — так говорил Влад, и в его глазах мне виделось предвкушение мести.

В последний год перед предстоящим султану походом мой брат приезжал в Турцию реже, чем обычно. А в последние полгода приехал только раз. Я знал, почему — брат собирал в венгерской Трансильвании армию, тратя много времени, чтобы обучать людей стоять в боевом порядке, покупать оружие, заботиться о пропитании воинов и прочем.

В последний раз, когда удалось приехать, Влад с увлечением рассказывал мне о походе и своих воинах:

— Они почти все — румыны. Переселились когда-то в Трансильванию, думая, что там лучше и спокойнее, но затем поняли, что ошиблись, и хотят вернуться на землю отцов. Я обещал, что приведу румын в Румынию и что дам им там наделы, когда обрету власть. Эти люди верят мне. Почти никто из них прежде не воевал, но они жаждут битвы, и эта жажда лучше, чем пресыщенность боярских воинов, которые станут противостоять нам.

А ещё Влад говорил, что в его воинах горит обида на венгров, как в нём самом, но его воины обижены по другой причине.

Дело было в том, что венгры, ещё не зная о скором наступлении султана на Белград, готовились идти освобождать Константинополис. Они набирали людей в ополчение, но румыны, желавшие вступить в эти ряды, получили отказ из-за своей веры — православной веры. Удивительно, но ополчение собиралось сплошь из католиков. Освобождать столицу православного мира хотели без помощи православных!

— Я раньше и не думал, что католики могут оказаться такими глупцами, — со смехом говорил Влад. — Если бы они не проявляли разборчивость, у меня не оказалось бы столько людей в войске. Сами дарят мне воинов, не принимая их в свою армию. Иногда я думаю, что Бог помогает мне, если мои враги лишились разума.

Я понимал брата, желал ему победы, а венграм — смерти, но также обрадовался бы, если б и Мехмед погиб где-нибудь под Белградом. Я уже желал султану погибнуть на войне с греками. Желал и теперь, тем более что перед самым походом на Белград Мехмед меня очень разозлил.

Я понимал, что не смогу отправиться воевать в Румынию вместе с братом — меня не отпустят — и поэтому попросил позволения примкнуть к армии султана. Маленькая просьба, но такая важная для меня! А султан сказал "нет"... Ох, до чего же я на него разозлился! До чего же разозлился! Особенно, когда услышал:

— Ты так прекрасен, когда злишься. Твои глаза сияют холодным блеском, как два агата, а зарумянившиеся щёки я даже не знаю, с чем сравнить.

Мне оставалось только молчать, но хотелось метать молнии взглядом. Я не мог попытаться обратить на Мехмеда силу своей злости, поэтому уставился на пиалу, стоявшую на столике рядом с софой, где Мехмед сидел. Помнится, я даже удивился, что от моего взгляда пиала не полетела в стену и не разбилась вдребезги.

— Не беспокойся, — меж тем добавил султан, сидевший на софе, как ни в чём не бывало, — из Белграда я никого не привезу.

Он думал, что я опасаюсь повторения истории с Иоанном Сфрандзисом! Ха! Мне было не до того! Меня заботило совсем другое — я видел, что в жизни моего брата совершается нечто очень важное, и мне хотелось присутствовать если не рядом, то хоть где-то поблизости.

Увы, я никогда не испытывал к венграм и к предателям-боярам той ненависти, которую испытывал Влад — для меня горечь из-за смерти моего отца притупили мои собственные беды — но я хотел бы увидеть, как мой брат добьётся того, о чём мечтал долгих десять лет. И пусть Влад жаждал жестокой расправы — жестокой и кровавой — но я хотел на примере брата узнать, что означает добиться успеха в большом и сложном деле.

Я вдруг обнаружил, что никогда не делал ничего сложнее, чем выучить урок. Мне надоело учиться, ведь на протяжении почти всей жизни я только этим не занимался. С семи лет меня учили турецкой речи, турецкому письму и математике, а ещё — турецким обычаям, чтобы я из-за невежества не нанёс кому-нибудь оскорбление. Затем по желанию старого султана Мурата в мой распорядок дня добавились уроки владения оружием и езды верхом, отнимавшие очень много времени.

Позднее, когда я сошёлся с Мехмедом, то поначалу думал, будто смогу бездельничать, как женщины в гареме. "Научусь играть на уде, чтобы бренчать на этом инструменте с утра до вечера, распевая песни", — так мне иногда представлялось моё будущее, но, конечно, это не исполнилось, как и многие мои ожидания! Вместо музыки мне по приказу молодого сутана пришлось изучать греческий язык и философию греков, а также очень много читать.

Уроки не прекращались ни на день, ведь даже когда я не изучал греческий и не занимался верховой ездой, приходилось изучать другое! Мехмед говорил, что я должен научиться "кое-чему новому", и я учился. Брат говорил "сходи в дом терпимости", и я шёл. Всё это были опять уроки! А ведь мне уже почти исполнилось девятнадцать, и я слышал, что в мои годы многие люди достигали большего, чем просто успехи в постижении наук.

Я неожиданно почувствовал, что стал взрослым, и что мне тесно во дворце, как в темнице. К тому же, за минувшие годы я прочёл некоторые греческие сочинения, выбранные для меня Мехмедом, и узнал, что суть моей связи с султаном вовсе не та, как мне думалось раньше.

В тринадцать и даже в шестнадцать лет я полагал, что у нас что-то вроде семьи — странной, но семьи. А теперь оказалось, что у нас с ним не семья, а школа по древнему образцу. Древние греки часто использовали систему, когда учитель был ещё и любовником своего ученика, а ученик считался возлюбленным.

Впрочем, греческие слова имели более точный смысл. Любовником обозначался тот, кто любит, ухаживает, а впоследствии даже повелевает предметом своей любви. Возлюбленным обозначался тот, кто должен принимать ухаживания, уступать и подчиняться. Эти роли между учителем и учеником никогда не менялись, что отличало такую пару от обычной пары влюблённых одного пола, в которой никто не считался главным.

Иногда до меня доходили слухи, что некоторые несведущие люди называли меня любовником сутана, но я лишь усмехался такому невежеству. "Любовник... Ах если бы! Я стал возлюбленным султана. Возлюбленным и учеником, и это обучение было такого рода, что могло обернуться для меня непроходящим геморроем".

В древней Спарте так обучали воинскому делу, в древних Афинах — философии, на острове Лесбос — искусству стихосложения, а объяснялось это тем, что, дескать, с любовью все науки лучше усваиваются. Древние авторы, которых я читал, уверяли, что любовная связь не предполагала насилия, но думаю, они жестоко ошибались.