Светлана Лыжина – Проклятие Раду Красивого (страница 15)

У меня внутри что-то оборвалось. "Ты быстро учишься, мой мальчик", — сколько раз я слышал это от Мехмеда! И вот теперь мой брат говорил что-то подобное о женщине, которой владел. Я живо припомнил всю освоенную мной "науку" — те странные виды ласк, что мне приходилось расточать султану. От мысли о том, что женщина могла ласкать моего брата хотя бы одним из подобных способов, мне сделалось мерзко... Однако, как оказалось, брат говорил про другое, и чувство омерзения оставило меня.

— Я научил её быть сверху, — вполголоса произнёс он. — Она хорошо танцует, и это оказалось очень кстати. По сути, она и продолжает танцевать, но только делает это, сидя на...

Румынского слова, которое последовало дальше, я не знал, поэтому ничего не понял. Брату пришлось использовать турецкое слово.

Оно означало ту часть тела, которую Мехмед в шутку называл "корень всех зол", но главное — ничего похожего на то, о чём говорил брат, султан меня делать не просил. "Ого!" — мысленно воскликнул я и начал задавать вопросы, чтобы лучше понять.

Влад полулежал, так что мог достаточно легко с помощью взмахов правой руки объяснить мне, что женщина двигалась вверх-вниз. И ещё я понял, что она, приподымаясь, опиралась на свои колени.

— Представится случай, опробуй эту позу, — посоветовал брат.

Конечно, он имел в виду "пусть женщина будет сверху", но мой опыт сыграл со мной злую шутку. Я представил, что сам сижу верхом на Мехмеде, глядя ему в глаза, а тот вопросительно на меня смотрит.

Я попробовал прикинуть, возможно ли между мной и султаном нечто похожее на то, о чём брат рассказывал в отношении себя и женщины. Я знал, что женское лоно и прямая кишка устроены совсем по-разному. Различие заключалось и в том, что эти полости уходили вглубь тела под разными углами. Такие обстоятельства следовало учитывать, когда используешь прямую кишку, как... В общем, чтобы двигаться вверх-вниз, мне пришлось бы сесть не так, как рассказывал Влад, а откинуться немного назад, опереться на руки...

Я решился спросить, возможно ли, чтобы женщина, совершая свой танец, откинулась назад.

Влад сказал:

— Да, но лучше пусть она наклонится посильнее вперёд, — и объяснил, почему.

"Нет, — подумал я, — вперёд мне, если и можно наклониться, то привставать в таком положении трудно. Чтобы получилось, придётся не столько наклониться, сколько изогнуться вперёд дугой, да и тогда привставать будет как-то..." Мне даже стало завидно на мгновение, что женское тело больше приспособлено для того, чтобы дарить наслаждение мужчине.

И вдруг я с радостью понял: "Но ведь так и должно быть! Женщины больше для этого годятся". То знание, которым поделился со мной брат, означало, что другая жизнь, которую мне всегда хотелось понять — жизнь, лишённая скверны — придумана не отцами церкви, а заложена в самой природе.

"У каждой вещи своё назначение, — повторял я себе. — Вино можно пить хоть из ведра, но предназначено ли ведро для этого? Дыню можно резать мечом, но не смешно ли будет?" Эти рассуждения показались мне тогда неоспоримыми. Сейчас я думаю несколько иначе, но в тот день мне хотелось если не в поступках, то в мыслях быть таким, чтобы брат одобрил. Отчасти поэтому я проявил живой интерес к его рассказу, приняв совет Влада с благодарностью. И пусть поза, о которой говорил Влад, осуждалась христианской церковью, мне было всё равно!

"А что если снова пойти в дом терпимости?" — думал я. Эта мысль чаще всего приходила мне в те минуты, когда мой брат просил свою невольницу надеть одежду для танца, встать посреди лужайки и "порадовать гостя". Иногда, если погода была сырой или холодной, всё происходило в доме, но суть не менялась. Невольница, повязав вокруг бёдер огромный шёлковый платок, заменявший юбку, и прикрыв грудь длинным тканевым поясом, показывала свой танец — танец живота.

Это не полагалось делать в тишине, поэтому Влад приносил откуда-то из дальних комнат особый турецкий барабан, по которому надо стучать не палочками, а ладонями.

Брат зажимал барабан у себя под боком и отбивал своей "птичке" ритм, а она танцевала, и мне нравилось, пока братова "птичка" не начинала как-то странно на меня поглядывать, будто говорила: "А ведь я знаю, кто ты. Ты — такая же невольница, как я, но тебе меньше повезло с господином. Так вот смотри, как я счастлива! Смотри и завидуй!"

После этого она начинала танцевать с особой страстью, и мой брат, заворожённый, временами даже забывал отбивать ритм. Помню, однажды, Влад шутливо погрозил ей пальцем и произнёс по-турецки:

— Что ты делаешь, моя птица? Ты хочешь, чтобы я выпроводил нашего гостя и остался с тобой наедине? Нет, я не нарушу правил гостеприимства, как бы ты ни старалась.

Услышав это, я и сам хотел уйти, но брат заставил меня остаться еще, по меньшей мере, на час:

— Не потакай ей, — всё так же шутливо сказал он по-турецки. — А то она решит, что я совсем не строг, и попробует вить из меня верёвки.

Воспитанная по мусульманским правилам, женщина почему-то совсем не стыдилась показываться передо мной без покрывала. Это ещё больше укрепляло мои подозрения в том, что она в отличие от моего брата догадывалась о многом, и что я для неё был не мужчина, пусть Влад и называл меня мужчиной.

— Ты любишь её? — однажды спросил я брата.

— Нет, — ответил он, подумав.

— Но я видел, как ты на неё смотришь, — возразил я.

— Это страсть, а не любовь, — улыбнулся Влад.

— А в чём различие? — удивился я.

До сих пор, слушая бесконечные слова любви, которые Мехмед щедро расточал мне и женщинам в своём гареме, я полагал, что если речь идёт не о людях, связанных друг с другом кровными узами, то "любовь" и "страсть" означают одно.

Может, для султана так и было, но вот для моего брата — нет:

— Когда любишь, то хочешь делать добро, даже в ущерб себе, — признался Влад. — Когда любишь, то хочешь всё отдать предмету своей любви. А когда тобой владеет страсть, хочется не отдавать, а грести на себя обеими руками, захватить как можно больше и обладать этим. И мысли, прежде всего, о собственной выгоде, как бы не упустить чего.

— А зачем тогда мужчина, испытывая страсть, делает женщине подарки? — спросил я, вспомнив о привычке Мехмеда задаривать всех.

— Подарок может делаться с разной целью, — брат пожал плечами. — Можно дарить потому, что хочешь одарить. А можно дарить потому, что хочешь купить того, кому даришь, привязать его к себе подарком, — он задумался и вдруг добавил. — Это справедливо не только в отношении мужчин к женщинам. Это справедливо даже для тех людей, которые не испытывают друг к другу физического влечения. Вот, к примеру, Мехмед. Зачем, ты думаешь, он подарил мне женщину и дом? Затем, что желает мне добра?

— Не знаю, — солгал я.

— Со временем ты поймёшь, — вздохнул Влад.

В эту минуту мне хотелось просить у него прошенья. Мне стало так горько оттого, что я не мог сказать ему, что уже сейчас всё понимаю.

Брат продолжал полулежать на ковре и курил кальян, поэтому мне, сидящему рядом, неудобно было обнять Влада — я лишь заглянул ему в глаза:

— Я люблю тебя, брат. И я желаю тебе только добра. Что бы я ни делал, я стремлюсь делать тебе во благо. Даже если я чем-нибудь наврежу тебе, то только по глупости, потому что не всегда можно знать последствия того, что делаешь.

— Ты что-то натворил? — настороженно спросил брат.

Он приподнялся, а затем сел, внимательно посмотрел на меня. Теперь я мог его обнять... и обнял:

— Нет. Я ничего не натворил. Ничего не натворил. Просто я хотел, чтобы ты знал, что я тебя люблю.