Светлана Лаврова – Больница для динозавров. Мезозойские истории (страница 75)
Сильная боль пронзила щеку.
– Не спи.
Небо в серых тучах. Холодно. На губах соль. Кожу лица тянет, в горле першит. Левую ногу придавило камнем. Поднимаю голову – нет. Никакого камня нет.
Темно.
Снова боль. На левой щеке, потом – на правой.
– Подох? Подох уже, ну…
– Оставь его в покое, – недовольный голос Барна.
– Так ежели помер, чего ему сделается?
– Н-н, – пытаюсь попросить воды. С неба моросит чертов дождь. Капли попадают куда угодно – в глаза, затекают в уши, нос. Только не в чертово горло. Облизываю губы. На них скопилось немного влаги.
Меня не слышат – что-то гремит вдали: молот по железу, гроза, валят лес. Может, все сразу…
– На хера я стрелу вытаскивал? – сказал широкоплечий наемник и высморкался за правый борт. Обтер ладонь об кого-то в повозке. Знакомый плащ…
Пытаюсь пошевелиться, поднять голову выше. В глазах темнеет от одного усилия.
У левой ноги лежит Коваль. У него очень спокойное лицо. Рядом с ним Бун, голова накрыта потемневшей мешковиной. Поверх груди Коваля – грязная пятерня с короткими пальцами. Керех.
Мертвы. И я с ними. Втягиваю носом воздух. Смердит кровью, мочой, болезнью. Выдыхаю.
Нет. Еще нет.
Телега резко свернула, и я услышал свист откуда-то сверху. А потом на глаза наползла тень от высокого забора. Горели жаровни, шипел уголь. Острог.
– Открывайте, чего уставились? – Я не видел Барна, но отчетливо слышал его низкий голос. Он тяжело дышал, будто тоже принял стрелу, угостился железом.
– Барн, ты, что ли?
– Слепая выдра, – сказал наемник тише. А потом крикнул так, что я дернулся: – А кто еще?! Открывай, говорю.
– Матерь святая, солнце белое, энто наши там лежат?..
– Я его сейчас сам положу, – прорычал Жуга.
Но ворота наконец-то стали отворяться. Телега сдвинулась с места, качаясь в грязи. Приближались зеваки из Восходов.
– Кто вас так? А, ребята?..
Тут-то я и вспомнил про Рута. Хороши мы оба. Теперь. Разделили стрелы поровну. Валяемся – ни выпить, ни прогуляться. А виноват только один.
Вот и все учения, вот и вся беготня по утрам. Прочитанные страницы, заученные фразы. Гордись, Саманья. Услышь, Финиам…
– Я тут немного облажался. – Не сразу заметил, что сказал вслух.
Из-за борта телеги нарисовался шлем Барна. Наемник поднял забрало.
– Кто облажался, ты? – Низкий, басистый смех. – Да брось. Напротив! Ловко все устроил. Хорошо мы им в тыл зашли…
– Проредили, – хрюкнул кто-то из наемников.
– Как сорняки!
– Это «пропололи» говорится, – нудил любитель счета.
Барн постучал по борту.
– Крепкие враги попались. Вы бились как звери. И не скажешь, что из снабжения, да?
Я не слушал. Казалось, ноги уже нет. Только потому ничего и не болит, лишь так, слегка покалывает выше бедра. И бьется кровь в венах.
Солдаты Восходов очень резво перебирали ногами, окружали телеги, топтали грязь. Смогу ли я когда-нибудь ходить?
– Доброго вечерочка, – Жуга стал лебезить и шаркнул ногой.
Смогу ли я когда-нибудь расшаркиваться перед кем-то?
– Доброго?! Где вас черти носят?! – послышался мрачный голос бастарда. Сейчас точно начнется ругань. И, может, повешения. Все притихли в ожидании. – А. Ага. Понятно. Великолепно, что еще сказать. – Я стиснул зубы. Послышался тяжелый вздох. – Ты и ты, ко мне с объяснениями. – Шорохи по правую руку, бормотание и сплетни.
– Господин, а с энтими что?..
– В молельню кладите и в кузню… там хоть чисто. Только живых, не напутайте! – крикнул бастард, когда телега тронулась с места.
К алтарю куда лучше, чем в землю. Но я думал об одном: смогу ли когда-нибудь так же крепко стоять, сразиться еще хотя бы раз на манеже? Сразиться и победить.
– Ну-ка, взяли!
Снова боль. Черное непросыхающее небо сменилось потолком.
– Ему нужен покой. – Голос Юды звучал строже, чем обычно. Служанка распоряжалась солдатом и наемником. Я бы засмеялся, если бы не проклятая боль.
Тесная комната, плохие доски без лака, узкая кровать с соломой. Крохотная каморка для служителя.
Во дворе загремели железом, послышалась брань. Значит, начали копать могилы.
«Чертова нога, запястье и кисть левой руки, хребет, порез на боку и ребра!» – Все слишком болело, чтобы меня решились похоронить.
– Сейчас еще немного придется потерпеть. – Юда расплывалась. Таяла свеча на столе. В свете огня блеснула игла.
– Лучше бы я умер, – признался я и снова захрипел.
– Это всегда успеется, – недовольно ответил кто-то у порога комнаты.
Я хотел возразить, но игла вошла под кожу. А дальше – пустота.
Из мрака послышался страшный скрежет. А потом – легкие шаги в мягкой обуви. Шаги убийцы. Я вскочил, ощущая влагу на всем теле, потянулся к мечу… и тут же согнулся от боли.
– О-ох…
Через кривые доски на хлипкой двери пробивался свет. Всего лишь острог. Всего лишь комната в молельне. Ко мне пришла гостья.
«Я все еще жив. Пожалуй, это хорошая новость».
Плохие новости ожидали меня со всех сторон: в ноющей ноге, опухшем боку, смеси голода с тошнотой. Ждали и за порогом молельни. Попытавшись пересчитать все неприятности, я в два счета получил головную боль.
А роскошь уныния все еще была мне не по карману.
– Вы проснулись? Прошу простить, – Юда поклонилась так низко, будто жила без хребта. В ее руках виднелся изогнутый железный прут.
– Это еще что? – прохрипел я.
– Ведро, – она пожала плечами.
Точно. Дьявол.
Сколько еще дней я не смогу шевелить ногой? Смогу ли я вообще когда-нибудь шевелить ею?..
В полумраке вспыхнула одинокая свеча. Я свесил голову с края постели. Ведро смотрело на меня с презрением.
– Отдыхайте, ни о чем не беспокойтесь. – Юда не думала издеваться. Просто все что угодно могло меня уязвить.
На столе помимо свечи стояла вода и похлебка с куском хлеба. Умирать – так в роскоши.