Светлана Лаврова – Больница для динозавров. Мезозойские истории (страница 77)
Руш качнулась, потерла выпирающую под рубахой ткань повязки и засмеялась, как солдат – резко, шумно, без стеснения.
– Это тебе кто, тот щекастый болван наплел? Или Псы, которые обоссались от страха, как показалась парочка врагов?
Она расселась прямо рядом с ведром. Даже не затолкала его под кровать. Воистину, эту женщину ничто не могло смутить.
– Нет. Один мудрый старик с той стороны моря.
– Кто?.. – Руш оглянулась в сторону проема, будто там прятался кто-то из Восходов.
– Я бы вас познакомил, только, к сожалению, он давно мертв. Но будь он жив, точно бы именно так и сказал.
Она размяла шею, посмотрела на потолок. Потом приблизилась и коснулась ладонью лба. Ее рука была горячее.
– Вроде едва теплый, – пожала плечами. – Не бредишь, выходит.
Я молчал, раздумывая, стоит ли прогнать Руш и почему я не сделал этого до сих пор. А еще этот проклятый мороз!
Холодно так, будто я под землей. Будто я уже…
– Раз уж тебя так волнует мнение мертвецов, – Руш не отодвинулась, так и осталась сидеть ближе, – Пульрих души в тебе не чаял. Все беспокоился, что ты от нас свалишь одним днем. Мол, чего мы тогда будем делать и все такое.
В полутьме что-то блеснуло. Я бы не удивился ножу, но Руш откуда-то притащила бутылку вина. Бутылку явно начали – пробка выскочила легко.
– Будешь? – Руш отпила прямо из горлышка.
Своего друга я отправлял за дверь, едва заходила речь о выпивке. Сейчас-то что не так? Я приподнялся, взбил подушку и сказал:
– Я оставил кружку… где-то.
– Тогда смотрите, как я пью: – Она оскалилась и добавила еще наглее, – Ваше Величество!
Черт знает, что меня остановило: у костра я не брезговал пить из одной бутылки, фляги или кружки с отрядом. И черт знает, что заставило меня потянуться к Руш и попробовать вино.
– Ну, вещь же? Это я в кузне за дровами нашла. Всегда погляди за дровами, сгодится…
– Мгм. Недурно. – Я дернул плечом и сделал еще несколько глотков.
«Недурно». Скоро я вообще не вспомню вкус изломовских вин. Руш продолжила, почесывая повязку на животе:
– Коваль наизусть запоминал твои слова, кстати. Все боялся, что ты узнаешь.
«Финиам писал гениальные вещи… грешно не запомнить». – Я еле смолчал. Вино быстро бьет в голову, если долго не пить.
– А Керех за тебя вообще бы убил. – Она услышала смешок и тут же сердито поправилась: – Это по глазам видно. И по делу. Не нужно слов. Что, не веришь?
И почему выпивка исчезает так быстро?..
– Он безотказный. Полагаю, это тоже как-то связано с обетом. – Я нахмурился: не видел ни одного монастыря в Воснии. Выходит, не так уж и много я знал о своем отряде.
Руш замотала головой, что-то проворчала и отвернулась.
– А ты? – Я взболтал вино, засмотрелся, как жидкость неровно сползает по стенкам, словно разбавленная кровь.
– Что – я?
Через двойное стекло Руш казалась мутным призраком, отражением в грязной воде.
– От себя что скажешь?
– Тебя же волнуют только мертвецы. – Она выхватила бутылку и сделала несколько жадных глотков.
Почему-то прогонять ее совершенно не хотелось.
– Мертвецы так мертвецы. – Я положил руку под голову. – Бун, кстати, дважды пытался меня убить.
– Чего?..
– Он же подкинул Амилу капральский паек и оставлял тела за лагерем целый год. Все чужаки: эританцы, поланцы и приплывшие с моря. Портят воснийские земли, – я усмехнулся.
– И Данкан. – Руш явно задумалась.
– Стрела с серым пером досталась Руту, когда он прикрыл меня в лесу. Вторую я получил в особняке.
– Шутишь? – Руш вытерла губы тыльной стороной ладони. – Да старый пень только струей себе на ноги попадал!
– Когда ему надо, стрела находила цель.
Руш открыла рот, нахмурилась и клацнула зубами. Потом добавила, пожав плечом:
– Ну, больше уж не найдет.
Мы помолчали. Мне захотелось, чтобы кто-то снова положил руку на лоб. Проверил, горячо ли мне, холодно. Сам я, кажется, уже ничего не понимал.
Руш поднялась, прошла до двери и закрыла ее так, чтобы больше никто нас не побеспокоил. Или не поспел ко мне на выручку. Затем обернулась и спросила:
– Тебе тут не холодно?
Я прочистил горло, покосился на засов. Прищурился в полутьме, нет ли на моей гостье ножей. Чем дольше я молчал, тем суровее становилось симпатичное лицо Руш.
– Сквозняка сейчас не было, если ты об этом. – Я еще раз посмотрел на дверь.
Мы уставились друг на друга, как два индюка.
– Последний раз спрашиваю: тебя погреть?
– Это, вообще-то, совершенно другой вопрос, – я растерянно заморгал.
Она развернулась и шагнула в сторону, начала возиться с засовом, бросила через плечо:
– Ну и стухни тут один.
Потом опомнилась, взяла бутылку со стола – хоть в стекле почти ничего не осталось! – спрятала под стеганку, не заткнув горлышко пробкой…
– Да погоди ты…
Я вытянул левую руку, хоть и не мог дотянуться до Руш: та уже вернулась к двери.
– …погоди. Я ведь крайне медленно думаю, сама говорила.
Она оскалилась и оставила засов в покое. Подошла в пять небольших шагов к изголовью кровати и присела на одно колено. Так, чтобы ее лицо оказалось на одной высоте с моим.
– Когда тебе надо, соображаешь ты вполне ничего.
Стеганка сползла с ее плеч. Где-то на полу загремело стекло, покатившись по доскам. Руш не двинулась ближе, не отстранилась, только шуршали завязки на воротнике у рубахи. Я опустил взгляд ниже, к тонкой шее, к вороту. В разрезе показалась ложбинка между грудями.
– Что, храбрец, не струсишь? – сказала Руш шепотом. – Или тебе снова некуда бежать?
Я выдохнул, потянулся рукой к ее плечу. Запустил пальцы под ткань. Чистая, мягкая, слегка влажная кожа. Наверное, мне и правда очень холодно. Чертовы воснийские зимы.
Руш перехватила мое запястье, опустила руку ниже, к груди. Разрез на вороте оказался слишком узким, и мы оба вздохнули.
– Сейчас исправлю, – сказала Руш и впилась мне в губы. Неумело, но требовательно.
Кислый и терпкий вкус вина. Любая рубаха шире у самого низа, но мы об этом напрочь забыли.
Я отталкивал Руш больше года. Чтобы в итоге все пришло к тому же: ее лоб коснулся моего, а под грубой шерстяной рубахой я нащупал уже твердый сосок.
Холодок скользнул по груди: с меня стащили одеяло. Руш спешила, словно вот-вот к нам ворвутся враги. И жить осталось совсем недолго.