Светлана Ильина – Агапэ (страница 3)

Они отошли в сторонку, провожаемые любопытными взглядами.

— Пошли, в лавку, что ли, зайдём, — предложил он.

— Нет, — Марья потупила зелёные глаза, — пошли будто до церкви…

Иван скривился — не хватало ещё Елизария встретить, но возражать не стал.

Дорожка была протоптана среди сугробов, однако безлюдна — служба кончилась давно, и ходить по ней уже стало некому.

— Не холодно тебе? — чтобы как-то начать разговор спросил Иван.

— Нет… Ты чего хотел-то, Ваня?

— А ты не знаешь? — насупился он.

— Опять за своё? Жениться, что ли? — насмешливо спросила Марья.

Иван вспыхнул.

— Я не отступлюсь! Выходи за меня, слышишь?

— Я-то слышу, — всё ещё улыбаясь, ответила она, — да вот мой отец и слышать не хочет. У тебя в избе одни мыши живут после смерти отца-то. Даже скотинки никакой нет. Мы богатые, а ты кто?

— Кто? — холодея, переспросил Иван.

— А я и не знаю… Чем ты в городе-то занимаешься? Как жену содержать будешь?

— Да я ж из-за тебя в город-то рванул! Говорят, скоро какую-то чрезвычайную комиссию создадут, так я туда хочу записаться. Буду контру всякую ловить, а за это знаешь, какой почёт? Правда, и подстрелить могут, но ради тебя живота не пожалею…

— Живота-а-а? — протянула она, чуть отступая и оглядывая Ивана.

— Тьфу, по-церковному это… жизни, значит. Ради тебя всё вытерплю, Марья, ты, главное, скажи — согласна или нет?

Посерьёзнев, она покачала головой и кивнула на показавшийся за поворотом храм.

— Всё равно без благословения отца нас не обвенчают, Иван. Так что… согласна я или нет — это уж не важно.

Она хотела повернуть назад, но Иван схватил её за плечи.

— Стой, дурочка, ты забыла, что время сейчас другое… — умоляюще-быстро заговорил он, пока она не вырвалась, — что нам твой отец с матерью, что Елизарий… Не нужно ничего этого! Новая власть у нас — брак только гражданский признаётся, а венчание и вовсе не нужно.

— Тебе не нужно, а мне нужно, — Марья высвободила руки. — Ну хорошо, если батюшка согласится обвенчать без согласия родителей, я выйду за тебя…

Иван готов был задушить её на радостях, но сдержался и жарко зашептал:

— Вот увидишь, Машенька, как мы заживём… Всё будет по-новому! В городе будешь первой красавицей! Мне скоро комнату выделят, а уж деньги будут! Я там, знаешь, на каком счету…

— Ладно, ладно, Ваня, — она сделала пару шагов назад и лукаво улыбнулась, показав ровные белые зубки, — если Елизарий благословит, то и я согласна… Побегу, пока не хватились.

Ивану очень хотелось пойти за ней, но, поразмыслив, решил не откладывать в долгий ящик разговор с Елизарием.

От быстрой ходьбы и радостных мыслей он весь взмок. Пот заливал глаза, и Иван чуть не проскочил мимо священника, балансирующего под самой крышей.

— Батя, ты что тут? — Иван в недоумении остановился возле Елизария.

Тот, покрёхтывая, пилил толстый грушевый сук, что крюком зацепился за крышу.

— А, пропащая душа… видишь, оказия…

— Давай помогу, — Иван сбросил рукавицы.

— Да нет, я уж заканчиваю. А ты чего хотел-то? — Елизарий прекратил пилить и посмотрел на него сверху вниз. — Неужто вернуться в храм решил?

— Не дождёшься, — нахмурился Иван. — Я это… попросить тебя хочу, батя.

— Об чём же?

— Обвенчай нас с Марьей.

— О как… — Елизарий помолчал, — ну, я не против… Это даже хорошо, что вы по-христиански хотите, а не по-безбожному… А родители-то её благословляют? Как Михаил Андреевич Кучин-то отнесётся?

— Нет, — мрачно ответил Иван, — но что нам её родители?

— Извини, Ваня, но без их благословения не буду. И не проси, — припечатал он, когда Иван вскинулся.

— Ах вот как! — будто тёмный огонь полыхнул в глазах, — тогда вот тебе!

С этими словами он подбежал к шаткой лестнице, на которой стоял Елизарий, и с силой ударил в неё ногой. Нехотя, будто сопротивляясь, лестница поехала по стене, скребя и цепляясь за брёвна, и всё-таки упала. Охнув, тяжёлым мешком свалился в сугроб и Елизарий. Однако Иван даже не оглянулся. Пылая гневом, он пнул калитку и выбежал на дорогу. Всё было против него, но сдаваться он не собирался.

Глава 3

Морозы из рождественских перешли в крещенские, но в городе Ивану почему-то было всегда теплее, чем в деревне. А может, просто не было нужды стоять в холодном храме, как раньше. Здесь он всегда куда-то спешил по неубранным нижнегородским улочкам. Вот и сейчас, не успев приехать, он с утра пораньше уже бежал в штаб Военно-революционного комитета.

Игнат Воробьёв, его наставник, при приёме в штабной отряд всё допытывался, какое у Ивана образование. А какое у него образование — церковно-приходская школа да куча прочитанных церковных книг. Теперь он был почти согласен с Игнатом, что его образование не очень правильное и даже вредное по нынешним временам. Однако на фронте его знания молитв к разным святым очень даже помогало солдатикам. Самое удивительное было то, что вроде бы все, кто молился, остались живы.

Когда царь отрёкся всё словно перевернулось с ног на голову. В соседней части солдаты чуть было не забили прикладами насмерть священника. Тот неосторожно начал совестить дезертиров. Несчастного попа еле-еле отбили офицеры.

В душе Ивана от этого происшествия будто что-то надорвалось. Летними тихими ночами он вылезал из землянки и, глядя на яркие звёзды, пытался осмыслить новую веру — веру в какое-то “светлое будущее”, где будут все равны и счастливы. И оно, это будущее, вот-вот должно наступить, только нужно закончить войну да выгнать последних буржуев из правительства, а ещё зажравшихся генералов и почему-то попов, которые всегда поддерживали царя и наживались на мужиках.

Вспоминая своего отца-священника и отца Елизария, Ивану хотелось возразить Игнату (тот как раз агитировал солдатиков в их полку) — какое там наживались? Еле-еле концы с концами сводили! Но помня своё звание дьячка, крепился и молчал, понимал, что не поверит даже Игнат, хотя тот вдруг взял над ним шефство, словно над сыном. Впрочем, он и не скрывал, что Иван напоминает ему умершего от холеры сыночка.

— Когда Мишка мой помер, я ведь весь мир тогда проклял, — в минуту откровенности поведал Игнат. — Что же за жизнь такая поганая, что родители детей родненьких переживают?

Постепенно, под уговоры Игната, душа Ивана, словно бурная, вольная река, меняла своё русло. Поворот был насильный и сопровождался насмешками и окриками: «Бога нет!», «Религия — опиум для народа!», «Глас Господень — господам годен», — внушали агитаторы. Слушали их по-разному — кто с недоверием, кто хмурился несогласно, но большинство весело, даже с радостью — а что? Бои, считай, закончились, смертушка уж больше рядом не стоит, а дома и без попов хорошо. Иван всё же сомневался. Душа, словно та река, поначалу вздыбилась. Бога нет? Но Он же был — шептало сердце, — когда же Он исчез? На войне Иван Его всегда чувствовал, а уж молился так, как никогда на службе. Может, поэтому его даже не ранило. И всё же большевики чем-то цепляли. Их вера сейчас была сильней, более живой и действенной, а Бог…

— Пойми, дурья твоя башка, — внушал по-отечески Игнат, присаживаясь рядом в минуты отдыха, — для Бога, даже если Он есть, мы все пылинки. Видал, как мужик зёрна в землю бросает? Скажешь, он каждое зёрнышко в лицо знает? Какое-то птица склюёт, какое-то в земле сгниёт, — мужик плакать не будет. Хлеб всё равно уродится. Хочешь себя так же чувствовать? Сором или пылинкой какой?

Ивану от этих мыслей было грустно. Не хотел он быть ни соринкой, ни пылинкой.

— Не так нужно жить, не так, — горячился Игнат, — за жизнь, за счастье своё бороться нужно.

— С кем?

— Со всеми, — жёстко отрезал он, — и с буржуями, и с генералами вот этими, которые нас на смерть посылают, и с попами…

— А с попами почему?

— Кровь поповская взыграла? Эх, перевоспитывать тебя ещё нужно… Потому что попы завсегда назад тянуть будут, в прошлое, со своими правилами и заповедями, которые только буржуям на руку. Нет, у нас другое учение будет, настоящее! Мы рай на земле строить будем, для всех. Чуешь, какая жизнь тогда наступит? Справедливая, честная…

Повернул Иван свою реку в новое русло. Русло было пока тесное и каменистое. Но ведь и в рай тесен путь — вдруг вспомнилось из прошлой жизни дьячка. Да, не всё было гладко в новой жизни, но он — Иван, — сильный и способный. Справится.

За поворотом показалось внушительное трёхэтажное здание из красного кирпича. Это и был Военно-революционный штаб. Дров не хватало, поэтому во всех кабинетах было холодно, однако Игнат сидел на подоконнике в одной форменной рубахе, подчёркивающей его широкие плечи, и что-то чиркал в блокноте. Увидев Ивана, оживился.

— А, блудный сынок явился — не запылился. У нас дел по горло, а ты всё где-то шляешься. Я, между прочим, за тебя перед товарищами поручился. Ты помогать мне будешь или нет?

Ивану краска бросилась в лицо.

— Буду, конечно, я… это… в деревню ездил. Вот, харчи привёз.

Он поставил на стол полотняный мешок с сухарями и салом.

— Харчи-и-и? Это хорошо, — потеплевшим голосом протянул Игнат и тут же, что-то вспомнив, чиркнул в листок. — Давай, Ваня, садись за стол и пиши…

— Чего писать-то?

Перенеся драгоценную ношу на стул, он с готовностью присел за тяжёлый дубовый стол и взял в руки перо.

— Чисто писать могёшь? Ах, да… ты же у нас дьячок… Ладно, не пыхти, пиши лучше… Заявление на имя Бориса Израилевича Краевского. Прошу выделить в Нижегородскую чрезвычайную комиссию мне следующих товарищей: Михайлова, Брунько, Завидовского… Записал? Та-а-ак… Ну-с, а ты-то пойдёшь в мой отряд?