Светлана Ильина – Агапэ (страница 1)

Светлана Ильина

Агапэ

Пролог

Византия. Осень 602 года. Грубый и свирепый сотник Фока жестоко убил императора Маврикия, его сыновей и приближённых и захватил власть.

Ликующая толпа жаждала перемен и приветствовала его в безумном ослеплении:

— Христе, услыши нас! Да живёт император Фока и императрица Леонтия!

Однако низкорослый, рыжий, с густой бородой и широкой грудью, с обезображенным шрамом лицом, Фока, более походивший на варвара, чем на императора ромеев, вскоре заставил граждан с плачем вспоминать о временах свергнутого и убитого Маврикия. Позднее и бесплодное раскаяние охватило византийцев «с тех пор, как во дворец вторгся этот калидонский тиран, закованный в железо, этот полуварвар из племени киклопов, этот распутный кентавр, для которого царский престол был лишь ареной для пьянства».

(Визант. историк Феофилакт Симокатта VII век)

Некий богоносный муж, имеющий дерзновение к Богу, услышав о царских злых делах, возопил ко Господу:

– Господи Боже! Чего ради Ты прогневался на народ Свой и послал такого царя-тирана? За что такое наказание? Чем провинился народ Твой, что Ты предал его во власть такого кровожадного волка?

И было сему богоносному мужу от Бога откровение:

– Много-де Я старался найти царя похуже, чтобы наказать народ за его своеволие, но не мог обрести хуже Фоки. Ты же впредь не искушай судеб Божиих.

(Хронист Дорофей Монемвасийский)

Глава 1

Руки Елизария слегка дрожали. Он ощущал холод и приятную гладкость серебра, но смотрел не на дорогой оклад, а на ласковый лик Богородицы, прижимавшейся щёчкой к Божественному Сыну.

— Радуйся, Матерния щедроты Твоя на нас изливающая, радуйся, отчаянным надежду возвращающая, — шептал он слова акафиста, смахивая непрошенные слёзы.

Оранская или Владимирская икона оделась в дорогую, бесценную по нынешним временам ризу и ещё лежала на престоле, ожидая почётного места на иконостасе. Долгонько прихожане собирали средства. Елизарий уж и не надеялся, что доберёт нужную сумму. Ан нет, с начала Великой войны доброхотов и молитвенников даже прибавилось — смертушки да суда Божьего все боятся. Небось на этом свете проживут без веры, а уж на том не получится.

— Показывать Тебя, Матушка, или спрятать до лучших времён? — шептал Елизарий, благоговейно поглаживая тонкие ручки Богородицы, — а вдруг соблазнятся да украдут? Как же мы без Тебя останемся? Времена нынче, Сама ведаешь, тяжёлые, без Твоей помощи никак. С войны кто вернулся — того и не узнать: вроде свой, а смотрит ровно зверь дикий. Как царя-батюшку скинули, так и взбесился народец. Ещё и в Петрограде переворот учинили, мало им революции. Сколько ж это будет продолжаться? — вздохнул он, посмотрев в тёмное зимнее окно.

Икону привезли из города тайно. Елизарий растолкал старичка-сторожа и велел открыть храм без лишних вопросов. Мастеровой дождался, пока тот уйдёт обратно в сторожку, и по знаку Елизария внёс святыню в храм. Заплатив остаток за работу да за дорогу, Елизарий благословил паренька и отпустил, наказав никому не сказывать.

— Что ж я, не понимаю? Вот те крест, отче, — забожился было тот.

— Ладно, не божись, верю-верю, — спровадил его Елизарий. Уж больно не терпелось развернуть холстину.

И вот теперь, разглядывая икону, он засомневался, нужно ли её показывать?

— Нет, Матушка, от татей мы Тебя, конечно, охраним. Ставни на окнах надёжные, а двери и подавно. Только нынешние воры-разбойнички и среди бела дня придут. С войны, почитай, чуть ли не все с оружием возвратились. Ну не драться же мне с ними, — вздохнул Елизарий, — и не по чину, и не по силам мне. Так как же быть-то?

Буммм! Елизарий подумал, что почудилось. Но нет… Бумм, бумм, бумм..

— Да что ж такое? Кто в набат ударяет? — всполошившись, он выбежал на улицу, глянуть на колокольню.

В темноте звонаря видно почти не было, но каким-то шестым чувством Елизарий понял, что это Сенька-дурачок.

— Ты что же делаешь, ирод? Чего народ полошишь? — стоя внизу, кричал Елизарий. Однако слова его покрывал звучный гул.

Всполошённый сторож выскочил из сторожки и подбежал к Елизарию:

— Никак пожар, батя?

— Да нет никакого пожара, — с досадой прокричал он, — народ полошит только зря…

Нет, не зря, — прозвучало в душе, — не зря…

Сенька всё звонил, но Елизарий уже не ругался, всё осознав.

— Зажигай-ка ты паникадило, брат, — повернулся он к сторожу, — будем молебен служить.

— Ночью? — вытаращил глаза тот. — Не Рождество, чай, и не Пасха.

— Вторая Пасха у нас. Матерь Божья пришла.

Народ прибежал с вёдрами, еле одевшись: мужички полушубки на тельняки накинули, бабы и волосы не успели прибрать. Каково же было их удивление, когда они увидели открытый, ярко освещённый храм, и Елизария в полном облачении, ожидавшего их в притворе.

— Матерь Божия посетила нас, православные! Будем молиться!

Как были в исподнем, так и построились для поклонения иконе, установленной посреди храма. Ропот тут же смолк, и даже те, кто и не ходил на службы, не мог не приложиться к святыне. Серебряный оклад с полудрагоценными камнями, освещаемый десятками свечей, блистал, притягивая взгляд. На молебне мужики и бабы стояли как приворожённые, не отрывая глаз от Оранской иконы, истово молясь и крестясь на радость Елизарию.

Ему не хватало лишь чтеца — Ивана. Тот, повоевав пару лет, вернулся после лёгкого ранения возмужавшим и даже поумневшим, но в церковь ходить перестал, всё шатался где-то, бедовый. Не было его и сегодня. Звал его Елизарий обратно, совестил, да всё бестолку — тот лишь отмахивался.

— Отец, чего ты лезешь со своим Богом? И так надо мной товарищи смеются, мол, дьячок-дурачок. Я работу в городе нашёл, — упрямо тряхнув светлой чёлкой, отрезал он.

Что за работа — Елизарий не спрашивал. Его больше заботило, что он остался без чтеца. Выручал староста Назар Ермолаевич. Читал он солидно, громко, но уж больно медленно, почти по слогам. Прихожане косились, однако терпели.

В конце молебна, Елизарий вышел на солею и оглядел народ.

— Вот, дорогие мои, когда-то давным-давно угодно было Пресвятой Богородице освятить явлением Своей иконы Славенову гору. Место там было страшное. Тёмный, непросвещённый народ устраивал там мольбища языческим богам. Теперь там не Славенова гора, а Оран-поле, а вместо языческого капища Оранский монастырь. Наша икона — это список с чудотворной иконы. Теперь мы сделали ей достойный оклад. Сколько чудес сотворила Матерь Божия! Сколько солдатиков спасла Она по вашим молитвам! Так ведь, православные?

Бабы плакали, кивая. Мужички крестились. Елизарий почувствовал, что впервые за последний год их сердца были доверчиво открыты.

— Каюсь, что сомневался я, показывать ли вам эту святыню, — вдруг признался он и посмотрел на хитро улыбающегося Сеньку-юродивого, — но Сама Матерь Божия дала знак мне, что обязательно нужно показать. Не мы распоряжаемся этой иконой. Сама Богородица теперь будет блюсти её. Будем достойны мы — будет и икона среди нас, а нет — уйдёт, тогда и с нами, что будет — один Господь ведает.

Ошибался Елизарий — Иван был в храме. Стоял он в тёмном уголке, никому не видимый. Уж он знал храм как свои пять пальцев. Считай, с детства здесь. Сначал отцу помогал, потом Елизарию. А только сейчас не до службы ему было, даже к иконе не приложился, хотя и тянуло. Нет, сегодня он смотрел в другую сторону — на девушку. Марью. Так их и дразнили в детстве — Иван да Марья. С её именем всю войну тяжёлую прошёл, думал-мечтал, как придёт с фронта да сватов пошлёт. Однако Марья ещё согласия не дала.

— Обожди, Ванька, я ещё не решила, кто мне больше люб — ты али кузнец, — со смешком огорошила она, накручивая на палец рыжий локон, выбившийся из косы.

Они прятались за сараем. Осеннее заходящее солнце последними лучами освещало её лицо. Вся-то она была солнечная, в веснушках на круглых щёчках, волосы — чисто огненные, губки алые прикрывали мелкие белоснежные зубы. Хохотушка и первая на селе певунья, она будто канатом привязала к себе Ивана. Только знал он, что отец её завернёт его сватов — уж больно важный был Михаил Андреевич. Знал и то, что к нему относился плохо, не уважал, потому как Иван вместе с отцом, служа в храме, богатства не нажил.

— Ты же обещала? — вспыхнул он.

— Что? Не бреши, ничего я не обещала. Ты когда на войну ушёл, мне всего пятнадцать было. Что я могла понимать, дурочка?

— А сейчас, значит, поумнела? — мрачно спросил Иван.

Зелёные глаза Марьи хитро сощурились.

— Может, и так. А вообще-то, ты обещал, что на работу устроишься, чтобы нам сразу в город переехать. С отцом уж больно тяжко жить, — со вздохом поведала она.

— Так я устроился, Марья, — горячо зашептал Иван, подходя ближе к девушке и беря её за руку, — скоро мне и комнату в городе дадут, а ещё… — он подбоченился, — кожаную куртку обещали подарить.

— Кожаную? — Марья вдруг нахмурилась. — Так ты куда устроился? В охранку, что ли?

— Охранка при царе была, а сейчас всё по-новому. Военно-революционный штаб у нас. Ясно?

Знала бы Марья, сколько раз он упражнялся выговаривать чужеродные слова.

— А-а, — протянула она, — и что же… ваш штаб делает? Заседает али что?

Иван хмыкнул.

— Скажешь… Мы с бандитами да с контрой боремся.

Вздохнув, Марья покосилась на родительский двухэтажный дом и тихонько высвободила руку.