Светлана Хорошилова – Умирать не советую (страница 5)

После увиденного Кате стало дурно – цвет её лица изменился, дышать она начала через силу. Катя попятилась назад, не отрывая глаз от ужасающего зрелища. Вскоре, упёршись в преграду, привалилась всем своим телом к мебели, к боковой части шкафа-купе с вешалками и полочками, съехала вниз. На площадке за дверью послышалась возня, кто-то начал звонить, затем стучать. Я не могла безучастно смотреть на потерявшую сознание Катю и стала хлестать её по бледным щекам. Глаза её разомкнулись – мне показалось, что она смотрит именно на меня, а не приходит в себя, вспоминая случившееся. Затем её губы зашевелились…

– Сонь… ты?.. – произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

Мне показалось, будто она ещё хотела мне что-то сказать, но во входную дверь громко задолбили – уже не костяшками пальцев – по звуку я догадалась, что колошматить так может не что иное, как знаменитая на весь подъезд гравированная трость нашего соседа. Катя перестала фокусировать на мне внимание, она цеплялась за одежду, висящую на вешалке, тянулась к двери, чтобы её открыть. Ручка ей поддалась – Катя, как только открыла дверь, на ней повисла. Сосед удивлённо уставился на неё, однако, перепуганная до обморока сестра попыталась, но не смогла объяснить ничего внятного. Наш бдительный сосед прослыл мужиком быстро соображавшим и, несмотря на имеющийся у него недуг, его можно было смело назвать человеком расторопным – он не стал тратить время на застопорившуюся Катю, ждать, пока она придёт в себя, а глянул ей за спину и, ковыляя, поспешил пройти внутрь. Экспозиция двух мёртвых девушек, сидящих за столом с подпорченной едой и со следами от пуль в головах, вызвала в нём не такую шоковую реакцию. Сосед даже подошёл ближе и, склонившись, внимательно всмотрелся мертвецам в лица, прошёлся пытливым взглядом по окружающей обстановке, полез в карман за телефоном, бросив Кате: «Смотри, ничего не трогай!»

Я примостилась на спинку дивана, поджав под себя ноги, чтобы не мешать приехавшим на вызов оперативникам выполнять свою работу. Среди них был кинолог с собакой, разговаривающий с ней, ну, честное слово, как с равным, как с умным взрослым человеком, и, главное, собака всё понимала с полуслова, что заставило меня наблюдать за ней с умилением и позабыть о причине, собравшей нас всех. Никогда ещё наша квартира не была такой оживлённой, ни в один крупный праздник столько народу одновременно не собиралось. Эти люди изучали наши вещи, разглядывали фотоальбомы, наснимали кучу разных отпечатков… Пару раз я в бешенстве соскакивала с дивана, когда брали в руки наши сугубо личные вещи, но затем возвращалась назад: моё разрешение, оказывается, никому и не требовалось. Катя всхлипывала, найдя себе уголок в спальне – её утешала соседка, жена хромого инвалида. Только сегодня я подметила, наблюдая за ним, что он не так-то прост, что ведёт он себя в этой отвратительной обстановке как-то привычно. Я догадалась каким был род его занятий до отставки по состоянию здоровья. Версии, выдвинутые им, были близки к истинному положению дел: кто-то из нас с сестрой кому-то перешёл дорогу, но другие участники расследования склонялись к тёмному прошлому в нашей семейке, правда, к какому я понятия не имела.

В минуты скучные для меня я размышляла о будущем, продолжая следить за работой эксперта, рутинно собирающего материал, и вдруг подумала, что мне придётся жить в этих стенах целую вечность – если не вечность, то, по крайней мере, весь период существования нашей многоэтажки. Я буду душить по ночам новых въехавших сюда жильцов, портить энергетику своим негативным присутствием, поскрипывать дверьми, сшибать со столов фужеры, устраивая беспорядок. Неужели, в этом весь смысл загробной жизни? Разве мне не предоставят возможность выбора: чем я займусь, пока здесь буду ошиваться?

По коридору понесли накрытые тела. Не помню, почему я рванула вслед за носильщиками, вероятно, считала себя привязанной к этим бренным пустым оболочкам, с гибелью которых продолжаешь вести весьма непонятный образ жизни. Меня порадовало то, что я могу выходить беспрепятственно, если двери передо мной открывали живые люди. Но то, с какой лёгкостью я оказалась на улице и какое испытала блаженство, обретя свободу, всё-таки прояснило: в это место я возвращаться пока не намерена – нечего мне здесь делать, тем более, когда у меня была безудержная цель, и мне необходимо было разобраться: на что способны такие, как я, можем ли мы повлиять на жизнь живых?

Я чуть было не запрыгнула вслед за носилками в служебную машину. Хорошо, что помедлила – задние дверцы трупоперевозки закрыли у меня прямо перед носом. Тела отвезут в морг – это хуже, чем наша квартира, делать в морге тоже абсолютно будет нечего. Я и так еле перетерпела томное пребывание в одном месте, в компании двух покойниц, а тут специальное учреждение с покойниками в ассортименте. А вдруг я увижу, как, достав из камеры холодильника, вскрывают моё любимое тело, вытаскивают внутренности, которые я так берегла… Как оказалось, берегла напрасно. Мне не легко далось решение бросить курить – я беспокоилась о сохранении здоровья, а не для того, чтобы наблюдать посмертно, как, раздвинув рёбра, достают мои порозовевшие от здорового образа жизни лёгкие. Когда машина с трупами начала покидать нас, я даже всплакнула. Не думала, что это будет настолько болезненно – прощание с дорогими для меня телами, которых я, скорее всего, больше не увижу. Ощущение я испытала такое, будто меня рвали на части, разъединяли две половины, не способные к существованию друг без друга. Умирать не советую.

Столпившиеся вокруг оперативных машин любопытные граждане по мере рассасывания следственно-оперативной группы начали расходиться, оставив меня в конечном результате одну, стоящую в полной растерянности посреди дороги. Уличный свет был другим, не таким, как при жизни. Мне казалось, что теперь я смотрю на мир сквозь солнечные очки с бледно-коричневыми стёклами. Смеркалось. Накрапывал дождь. Низко стоящее солнце едва проглядывало сквозь рваную облачную поволоку, только теперь всё выглядело как-то иначе: мой сумеречный город отражался в каких-то неестественных тонах. Ветер гулял и здесь. Люди проходили мимо, пытаясь удержать распахивающуюся одежду на груди, придерживали волосы, чтобы не разлетались куда попало, но меня никакие ветра не обдували, и волосы ничто не лохматило. Это был не мой ветер, не из моего мира. В моём мире, кажется, не существовало никаких ветров и вообще стихий – я могла за этим лишь наблюдать. Погода вокруг неизбежно портилась, а я всё время чувствовала себя в комфорте – что-то подобное было у меня, когда я встречала закат на берегу моря. Отдалённый гул автострады, проходящей за соседними домами, напоминал мне не что иное, как шум прибоя.

Я и сама не заметила, шагая босиком, как очутилась далеко от своего дома – всё время куда-то шла и шла, не зная куда и зачем. Глянув на свои босые ноги, вдруг почувствовала себя среди обычных прохожих какой-то умалишённой, сбежавшей из психиатрической клиники, но ноги не жаловались, им было нормально, хорошо, к тому же они нисколько не запылились. Мне стало интересно – при этом я усмехнулась, ведь одежда на мне оставалась той, в которой я была застигнута на момент расправы – получается, ворвись убийца часом раньше, когда я принимала душ, и мой фантом бродил бы по улицам голым?.. Может поэтому в народе ходят разные байки, что мёртвого надо хоронить, не сочтите за оскорбление, укомплектованным по всем пунктам. Была свидетелем, как в гроб к покойнику, лишённому обеих ног, положили обувь – на тот момент я не понимала, к чему такая бессмысленная традиция, а сейчас подозревала, что есть в этом смысл: здесь умершие, должно быть, снова обретают утраченные при жизни органы. Разные слышала истории. Хотела бы я сейчас получить свои любимые белые кроссовки – не привыкла я ходить босиком, не освоилась должным образом.

Мост был бесконечно долгим; внизу блестела вода. Я только тешила себя иллюзией, будто иду вдоль берега чистой реки, что шумит течением в лоне природы. На самом же деле понимала – это плескающаяся промеж свай грязная городская вода, от которой разило гнилыми водорослями, а ил в ней был из осевшей дорожной пыли и ещё, бог знает, чего. Загаженная и замусоренная мрачная река. С резким порывом ветра понесло над водой пустой целлофановый пакет – на миг он взметнулся, упал и прилип к её зыбкой поверхности. Люди постепенно пропали из виду – их распугал накрапывающий дождь. Остались одни автомобили с зажжёнными фарами. Я даже не заметила, как зашло солнце.

Не дойдя до конца моста, я остановилась. Идти было некуда. Мне стало нестерпимо больно от одиночества, я была совершенно одна – пленницей на свободе. Былой мир по чужой воле обернулся проекцией; теперь ты – зритель и не больше: смотреть можно, пользоваться нельзя. Мне стало больно и от отсутствия рядом Вероники и от щемящего осознания того, что мои друзья мне больше никогда не составят компанию в нашем уютном баре, родной отец – не Вероникин, мой, с которым у меня были вечные разногласия, не сможет поучать меня – это я так считала, а теперь осознала, что не поучал – он только пытался уберечь от опасностей. А я была упрямой ослицей, огрызалась, вдалбливала ему, что жизнь теперь другая, в которой он ничего не смыслит, одним словом, говорила ему, что он устарел. Сейчас мне захотелось отцу набрать, посетовать на случившееся, рассказать всё, как было и донести до него, что я по-прежнему рядом, я живу…