Светлана Хорошилова – Умирать не советую (страница 4)

На следующий день я снова пыталась что-либо предпринять. Начала с того, что решилась выйти на улицу – ничего не получилось. Дверь для меня стала бронёй – я билась в неё: локтями, плечами, ногами, царапала поверхность ногтями, дёргала за ручку… Мой дом превратился в тюрьму. Кто знает – может навеки. До чего всё казалось нелепо – дверь же не заперта: открывается изнутри всего лишь поворотом ручки, а я ничего не в силах сделать.

Окна! Я ринулась очертя голову на наш уютный застеклённый балкон, окрылённая пришедшей на ум идеей (балкон я выбрала, потому что на всех остальных подоконниках стояло множество горшков с фиалками, которыми моя сестра дорожила, и я боялась их случайно задеть). Балконные створки мне так же не поддавались. Я прильнула лицом к стеклу и удручённо уставилась на оживлённую улицу, которая теперь стала для меня недосягаема. Люди проходили мимо, заворачивались в плащи, придерживали раздувающиеся шарфы возле шеи… Надо полагать, градус снизился, на вид заметно похолодало, а я стояла на бетонном полу босиком и не чувствовала: замерзают или нет мои ноги. О приближении осени говорили появившиеся на деревьях жёлтые листья – не замечала раньше таких мелочей, не могла позволить себе вот так часами стоять и растрачивать драгоценное время на подробное разглядывание городского пейзажа.

По тротуару ковылял, опираясь на трость, наш сосед по площадке, мутный такой субъект: любит позадавать вопросы, а о себе ничего не расскажет. Шёл он размеренно, привычно переставляя палку с одним и тем же интервалом. Остановился, пропустил машину, вновь двинулся в направлении нашего дома. Я начала истошно взывать к нему, прыгать, размахивая «белым флагом» (сдёрнутой с верёвки рубашкой), чтобы он поднял глаза и обратил на меня внимание, но нет… Сосед по-прежнему, не поднимая головы, приближался к подъезду. Перед ступеньками достал ключи, прислушался, насторожился – в этот миг во мне опять заискрилась надежда, и я усилила крики о помощи. Обмякла, когда заметила, что руки мои пусты, а рубашка как висела, так и висит на бельевой верёвке. Восприятие стало обманчиво, либо я видела, что хотела. Через несколько минут, по возвращении в прихожую, я услышала, как закрылись двери лифта, провернулся ключ и щёлкнул замок в квартире справа от моей.

Телефоны беспрестанно звонили, пока не разрядились вовсе. По нашему вчерашнему обеду, уже не вызывавшему аппетит, скитались нахальные мухи, которые лазали без разбора по пище и трупам. Меня это возмутило, и я начала прогонять их, но на мои движения среагировала лишь одна, хотя могу ошибаться – наблюдая за мухами можно сделать вывод, что взлетают они иной раз без всякого смысла. Тела сидели на местах в тех же позах. Кажется, я уже привыкла к ним, даже поймала себя на неожиданных, случайно вырвавшихся словах, обращённых к Веронике. Заняться мне было нечем. Я могла бы отвлечься просмотром телевизора до тех пор, пока нас кто-нибудь, да обнаружит, но пульт меня не воспринимал, как, впрочем, и всё остальное.

В какой-то момент я, нервозно взметавшись по квартире, опрокинула стакан с соком, в котором уже плавала одна незадачливая муха, а потом я стояла, застыв в одном положении и удивлённо наблюдала, как сок стекает со стола, капает прямо на следы крови. Я встрепенулась и начала пробовать сбивать с мест другую посуду… Опять без изменений. Однако, я отнеслась настороженно ко всем случаям, где был какой-то ответ на мои действия. Ну допустим, с мухой вышло случайно, допустим, соединение с начальником произошло тоже случайно, из-за сбоя в электронике, но насчёт стакана сослаться мне было не на что… Сам он опрокинуться никак не мог – с таким-то широким днищем, да при утихшем ветре. После я так же в оцепенении наблюдала, как он очень медленно покатился на край стола, полежал, подумал и улетел вниз. Раздался звон. Теперь, помимо прочего хаоса, царящего в нашей, вымытой недавно, кухне, на ней появились ещё и осколки. Я, согласно привычке, решила через них перешагнуть – кому-то придётся всё убирать.

Мои скептические предположения, будто бы все эти странности произошли случайно, рассеялись вмиг, когда я со злости ударила по деревянной оправе кухонной двери, проходя мимо неё. За спиной я услышала протяжный скрип, обернулась: та медленно закрывалась. Закрылась. Уж теперь-то я окончательно убедилась, что с помощью своих бестелесных усилий я всё же могу влиять на окружающие меня предметы.

В зеркалах прихожей больше не отражалось всё, что было на кухне, теперь там появилось матовое стекло. Исчез кровавый натюрморт, а я оказалась от него отрезана переставшей слушаться меня дверью. Если бы я могла додуматься – с чем связаны эти удачные попытки что-то сдвинуть? Из-за чего вдруг мне поддаются предметы, какова причина, как происходит взаимодействие с миром живых?

Отрезанная от кухни, я стала ощущать себя в тесном ограниченном пространстве. Прихожая-гостиная-балкон – вот всё, что у меня осталось. И не в площади было дело – мне так не хватало этих молчаливо покоящихся трупов, без них я чувствовала себя замкнуто, одиноко. Я была привязана к ним, и кто знает, увижу ли их ещё, а если увижу – надолго ли…

Во второй половине дня в дверь позвонили – я лишь озадаченно вскинула голову, но не двинулась с места, слушая мелодию звонка, которая не умолкала, что говорило о приходе кого-то из своих. Не дождавшись ответа, вставили ключ в замочную скважину и начали вертеть им туда-сюда – это заставило меня вдвойне насторожиться. В дверях показалась Катя, наша двоюродная. Нет, только не она! Я разволновалась. Катя – пугливый зайчонок, робкая студентка-первокурсница, мимоза парниковая, доморощенная… Страшно было представить Катину реакцию, когда перед ней откроется место расправы во всей красе, когда она войдёт и увидит нашу кухню ангельскими своими невинными хлопающими глазками.

– Ни-и-ка-а! – негромко позвала она, вылезая из трогательных своих туфелек-тапочек с поблёскивающими бантиками. – Софья, Ника, вы дома?

Катя стала принюхиваться – запах ей не понравился, судя по образовавшейся кислой мине. Но зная её, она наверняка приписала его к какому-нибудь провонявшему пакету с мусором, который мы иногда забывали взять с собой при выходе на работу, а специально затем идти выбрасывать было лень. Первым делом она направилась в сторону гостиной, видимо, уже по привычке, так как туда её всегда приглашали во время визитов к нам, причём, шла она очень настороженно, вслушиваясь в звуки, будто нутром уже почувствовала неладное. Ей никогда не приходилось пользоваться ключом, что мы ей дали, объяснив его назначение так: для разных непредвиденных обстоятельств. И теперь такие обстоятельства настали – мы не отвечали на звонки вот уже вторые сутки. Она заглянула в гостиную. Убедившись, что там никого нет, вежливо постучала в дверь спальни.

– Софья, Ника! Ау!

На её неумело накрашенном лице проявлялся по большей части интерес. Неладное она, возможно, почувствовала, но противилась дурным предположениям, будучи оптимисткой. Катя знала по себе, что существует масса причин, по которой люди не отвечают на звонки. Могу сказать с уверенностью – это родители её заставили проехать через весь город, уставшую после трудного учебного дня (первый семестр первого курса Катю просто выматывал), чтобы проверить: почему мы не отвечаем, не случилось ли чего… Её мать, наша тётя, вечно сеяла панику и каждый раз по пустякам, созванивалась с кем-нибудь из нас ежедневно и, если мы обе, не дай бог, не ответили на звонки, поднимала шум. Для неё мы были сиротками, рано потерявшими мать (в какой-то степени и отцов – отцы у нас были разные), поэтому её чрезмерная опека, начиная с моих девяти лет, до сих пор не прекращалась. Не удивлюсь, если она вынудила Катю сорваться с лекций, потому что обычно Катя заканчивала слишком поздно. Абсурд в данном случае состоял в том, что в этот раз наша вечно паникующая тётя была права на все сто.

Во второй комнате Катя также никого, разумеется, не обнаружила. Следующей на очереди была кухня – по пути она задержала внимание на Вероникином телефоне, разрядившемся, что лежал на комоде и наверняка сделала какие-то для себя выводы.

– Остановись, не ходи туда! – Я наивно надеялась, что она услышит мой крик. Препятствовала движению, мельтешила, преграждая ей путь. – Тебе не надо этого видеть! Не надо на это смотреть!

У двери кухни Катя сильно насторожилась, стала принюхиваться, морща нос – скорее всего, именно сейчас она заподозрила, что с нами случилась беда, потому как последний шаг её особенно замедлился. А дальше она просто толкнула дверь…

Первые несколько секунд она смотрела на представленную ей картину широко открытыми глазами, не производя никаких движений – Катя всегда долго соображала, и чем сложнее был случай, тем больше ей требовалось времени, чтобы мозг обработал полученную информацию. А затем, я в отсутствии сил и возможностей, чтобы чего-либо дальше предпринимать, стояла и наблюдала, как лицо моей двоюродной сестры искажается в гримасе величайшего ужаса, как её грудная клетка вбирает глубокий-преглубокий вдох, и из лёгких вырывается невероятно истошный крик. Этот крик оказался подобием землетрясения – его, наверняка, слышал весь дом.