Светлана Хорошилова – Умирать не советую (страница 2)
В какую-то секунду у меня лопнуло терпение из-за непрерывного донимающего трезвона: я встала и подошла к телефону. Угадала – звонил мой начальник, самодур, самый нервный из тех, кого я знала. В очередной раз я попыталась приложить несуществующий свой палец к экрану, и в очередной раз мой палец упёрся, так и ничего не нажав. Телефон по-прежнему не умолкал; палец без толку давил в экран. И затем, по непонятной причине, свершилось чудо: к моему удивлению, где-то с двадцатой попытки произошло соединение, что заставило меня зависнуть над телефоном в недоумении.
– Ты куда провалилась?! – услышала я его ор. Телефон стал вибрировать в разы от одних его только воплей. – Сколько я должен тебе названивать?! Ало! Ты меня слышишь?! Ало! Что за связь… Безобразие!
Начальник отдела по работе с клиентами виртуально влетел в пространство ещё совсем недавно оживлённой комнаты, в которой собирались пообедать, шутили, смеялись, и где вскоре всё остановилось – стало слишком тихо. Его бессмысленная ругань тишину эту нарушила. Замечу, что я не устанавливала громкую связь, однако, слышала всё прекрасно: каждое слово, каждый выдох и вдох и ещё слышала голоса других сотрудников, вносящих свои предположения на дальнем плане о том, где меня искать.
Опомнившись, я наклонилась к телефону и начала умолять, в нетерпении бить кулаками по подоконнику, кричать в телефон, чтобы шеф срочно звонил в скорую, а заодно сообщил в полицию о том, как в нас стреляли, пояснила ему – кто стрелял в общих чертах. Только шеф меня не слышал вовсе и по-прежнему драл голосовые связки:
– Ты что там… пьяная в стельку?! Почему не отвечаешь?! Ты вообще где?! Вероника твоя тоже почему не берёт?! Вы что там… сдохли обе?!
Пошли гудки – шеф бросил трубку, видимо, устав на нас орать. Затух экран; скоро телефон совсем разрядится: процент его зарядки приближался к нулю. Солнце уходило за горизонт – мне была видна малая его часть, что оранжевела между двумя высотками, которые стояли напротив нашей. Вечерние лучи освещали посуду, расставленную у нас по полкам: вазы, бокалы, сахарницу с серебряной крышкой, банки с сыпучими продуктами – все они теперь светились жёлто-стеклянным отблеском. Закат добавлял тепла – с ним в помещении, если не обращать внимание на коченевшие трупы, становилось как-то уютнее. Я снова попыталась что-то предпринять: попробовала взять телефон в руки. Опять ничего не вышло. Попыталась задействовать боковые кнопки. Опять ничего не вышло. Всё, что было вокруг, стало миражом на расстоянии вытянутой руки – касаешься чего-либо и тут же осознаёшь: в твоих руках воздух – ничего нет. В результате оказалась опять на полу с ладонями, прижатыми к лицу, в обиде, что не смогла ни на что повлиять. «Да разве это сила?» – негодовала я, отчётливо осознавая, что из глаз льются слёзы, но, когда попыталась я их смахнуть, то заметила, что пальцы так и остались сухими. Странно было ощущать мои руки: будто они есть и как бы их нет. Одна сплошная иллюзорность.
При всём моём желании, при всей, казалось бы, нестерпимой боли разрыдаться я не смогла. В меня будто заселилось что-то, побуждающее меня к действию, внушающее мне, что я не должна больше проливать слёзы отчаяния, и теперь мне надо научиться владеть собой. Это та, что просидела в моём теле двадцать семь лет могла себе такое позволить. Я должна была забыть то, какой я была.
Пока окончательно не стемнело, я решила взглянуть на себя в зеркало. Увидев отпрянула, испугавшись собственного отражения, потому что не сразу себя узнала. Пригляделась: всё-таки это была я, вполне реалистичная, только в связи с пережитыми мною событиями весь трагизм запечатлелся на моём лице – не стоит забывать через что я прошла. В зеркале я отражалась страдающей, осунувшейся, несчастной, какими бывают люди, у кого случилась непоправимая беда. На мне сказался удар. Сначала я внимательно разглядывала своё лицо, лишённое мимики и не видела ничего, кроме застывшей в одном единственном образе печальной гримасы. Вспомнила себя прежнюю: смеялась, сыпала анекдотами, изображала и передразнивала забавные выходки наших знакомых – в таком настрое я была, когда вдруг услышала подозрительный звук, донёсшийся из прихожей. Дура! Даже не дёрнулась чтобы проверить! Лень было оторвать задницу! Впрочем… эта проверка ничего бы не изменила – я словила бы пулю минутой раньше. И вот, не среагировав на звук, я продолжала смешить сестру пока та раскладывала по тарелкам горячее, затем она садилась со мною обедать. Я продолжала улыбаться пока поворачивала лицо к убийце. Продолжала улыбаться, когда в меня летела пуля.
А теперь сникла, утратила блеск своих жизненных глаз, стала крайне серьёзной и до смерти мрачной – сказано в самое яблочко. Тут меня встревожила мысль: почему я одна брожу по нашей квартире? Почему одна отражаюсь в зеркалах? Где сейчас Вероника, где моя сестра, погибшая со мной в один миг? Я метнула на её тело настороженный взгляд: бездыханное, оно как и прежде пребывало в той же с головою в тарелке позе. Сестра, в отличии от меня, как отражающаяся в зеркале, так и сидящая за столом была одинаково безжизненна. Со мной же происходило странное несоответствие: глядя на себя в зеркало, я видела невредимую, без кровавых брызг на теле и одежде женщину в то время, как тем же способом убитая Вероника отражалась позади меня мёртвой и окровавленной.
Отражения своего трупа я с этого ракурса видеть не могла, потому что та часть обеденного стола не попадала в обзор. Однако, меня пробрал интерес, и я всё же воспылала желанием увидеть ту себя в зеркале, сочтя, что мы не должны отражаться вместе одновременно как двое близнецов. Я отошла максимально влево, только и с этого ракурса мне продолжала препятствовать стена, точнее дверной косяк загораживал моё неподвижное тело, но зато я начала видеть свою тарелку. Воображение у меня разыгралось: насмотревшись ужастиков про зеркала, я представила себе, что моё мёртвое тело в столь странных обстоятельствах может не отразиться вовсе. Я должна была удостовериться: на месте ли оно. Хочу признаться, что лучше бы оно действительно не отражалось, чем я увижу нас обеих сразу: двух одинаковых женщин, одна из которых пробита пулей, другая представляла из себя нечто особенное, двойника, эфирную и мыслящую субстанцию, которая вдруг стала мнить себя всесильной, однако, не способна была ни на что.
Я, субстанция эта, приложилась к рамке зеркальной двери виском – теперь я начала видеть отражающиеся мои колени в голубых джинсах, которые были сейчас на мне. Всё же я стала свидетелем этой пугающей противоестественности, своего раздвоения: неподвижный мой труп и это бледное существо, которое будто заново постигало природу мироздания, или другими словами, мёртвая я и полумёртвая я – иное определение, как «полумёртвая» бродящему своему двойнику я пока не придумала. Утратив всякую надежду на возвращение к жизни и продолжая скитаться, я оглядывала наши неподвижные тела, что сидели в сплошной тишине: я, повисшая над блюдом, сестра – в тарелке головой. Запах душистых Вероникиных специй забила кислая вонь. Кажется, я ощущала привкус крови, хотя сочилась она изо рта той, что была уже не мной – она была до боли родной, но, увы, уже не мной. Я рассматривала её, скользя жалеющим взглядом по складкам знакомой рубашки, по утратившей естественный цвет коже… Мысли были бредовыми, начиная от желания побыстрее застирать кровь на моих любимых вещах пока она глубоко не въелась, заканчивая: я пропустила уже три таблетки для бросающих курить.
В квартире поселился мрак. Немного света проникало благодаря разбросанно горящим окнам из соседнего высотного дома и мощным светильникам, что висели над каждым подъездом. В окнах мелькали
Я обернулась к тьме. Наша входная дверь успела раствориться в глубине рябящего мрака, и во всей прихожей остался видимым лишь маленький блик – единственное пятно, частица уличного света, отражаемого в зеркальном полотне шкафа-купе. По столу и фасаду кухонного гарнитура разбросался узорчатый ажур от расшитой занавески из органзы, которую Вероника прикупила на какой-то ярмарке, и сама закрепила на кольцах карниза пару дней назад. Занавеска трепетала от ветра – он сквозил в щели приоткрытого пластикового окна, её ажур начинал активно играть своими замысловатыми орнаментами. По рукам и лицам сидящих, по всем светлым поверхностям, способным к отражению света, пробегали тени. На секунду мне показалось, как эти двое тоже шевелятся, подрагивают от вечерней прохлады. Ветер усиливался: занавеска взлетала в воздух с каждым его вторжением всё энергичней, на мёртвых телах шевелилась лёгкая ткань рукавов, воздушные пряди Вероникиных волос колыхались.