Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 29)

Дым распространялся по кухне, Кураев потирал глаза, соображал, снова дымил, но не произносил ни слова. Лидия чувствовала, как он сожалеет, что втянул её в свой эксперимент, теперь она чувствовала это постоянно, даже если он ничего не говорил, не грозился разобрать блок, не кричал проклятия в адрес сил, подвигнувших его на столь непредсказуемое дело. Он вообще стал менее эмоционален после переноса живого человека из одного времени в другое, благодаря изобретению, сделанного его собственными руками.

Надзор за квартирой, где проживала новая бабка отвлёк Лидию от волнений за тех, кто остался брошенным в разгар войны, в голоде и холоде, в деревянном без электричества доме. Карантин сняли, ей чаще приходилось бывать в своём рабочем офисе, оттуда она заезжала к матери, якобы привозила забытое, увозила угощение, потому что мать прорвало на готовку – она даже вспомнила свои былые рецепты блюд, о чём все давно забыли, может забили, не теша себя надеждами вкусить её коронный холодец или пышки на простокваше, рецепт которых знала в семье она одна.

Счастливица Зоюшка пребывала как на санаторно-курортном лечении: дочь подавала ей на блюде лекарства, давала запить, подносила чай с плюшками. Ежедневно они выходили на прогулку под руку: Дубанова освоила лифт, любовалась отдыхающими в парке. Без одобрения Анны Викторовны не делала ничего, чтобы не злить определившие её сюда силы.

Как-то в момент разыгравшейся ностальгии у новоявленной бабки по родному Песчаному, Лидия предложила съездить в это село и прогуляться по нему. Дубанова засветилась от радости сильнее обычного. Поехали втроём, сразу из квартиры Анны Викторовны. По дороге Зоюшка не умолкая обрисовывала свою родословную – углубилась в семнадцатый век, правда, вся ветвь из поколения в поколение ничем особенным не выделялась. Её болтовня больше сводилась: кого медведь задрал, кого бревном на валке леса пришибло, а кто утоп.

Жаркий апрельский день вытянул на плантации утомившихся за зиму огородников. Зоюшка узнала знакомую рощу, когда свернули по указателю «Песчаное». После восторженной реакции вдруг притихла, грустно оглядывая домики-новостройки, чуть не засомневалась – туда ли они приехали. Лидия вообще не ожидала увидеть хотя бы одно строение, сохранившееся с сороковых, притормозила, ждала ориентировки от Зоюшки – та нерешительно, но всё же направила прямо.

Медленно они проехали по асфальту мимо простенького остановочного павильона, обклеенного рекламными листками. Дубанова удивлялась, что к реке больше нет проезда – когда-то здесь была дорога, но видимо ей давно не пользовались и она заросла беспросветным бурьяном.

– Наш дом на реке, как с горы спускаться…

– И как туда проехать? – спросила Лидия.

Зойка мялась, вид у неё был взволнованный.

– Где же дорога… Тут дорога прежде была. Куды ж теперь ехать?

– Не подскажете, как к реке выехать? – обратилась Лидия к девушке с коляской, опустив окно. Та показала в обратном направлении к началу села, потом по асфальту налево, дальше вниз. Когда машина разворачивалась, они увидели мемориал, установленный в память о войне.

– Стой! Тормози! – крикнула Зоюшка. – Давай туда воротимся, проедемся к кладбишшу – там тёткин дом поглядим.

Лидия покатила к дубраве, в тени которой скрывался сельский погост. Девушка с коляской удивлённо смотрела им в след – машина поехала не по её наводке, куда она указала, а в противоположном направлении.

– Самый крайний – тёткин дом, а дальше сразу кладбишше, мамка моя и батя там схоронены.

Самый крайний дом постройки семидесятых был выполнен из кустарного коричневого кирпича, двери и окна обрамляла белёная штукатурка. Перед домом стоял накренившийся прицеп, на скамье просушивалось тряпьё. Зоюшка вылезла из машины на ватных ногах, обшаривая глазами совершенно чужое хозяйство, опёрлась о калитку, уставилась. Лидия приблизилась к ней, мать осталась наблюдать издали.

– А дом-то ку-ку! – обречённо произнесла Зоюшка. – Нету тёткиного дома, заместо нево другой стоит. Что ж это делается…

Из двора выплыл мужичок в кепке, с недоумением заморгал, взирая на незнакомок.

– Извините, вы давно здесь живёте? – спросила Лидия.

– Да годов тридцать… А кто вам нужен?

– Никто. – Она потянула за рукав Зоюшку. – Поехали отсюда, зря мы приехали.

Все возвратились к Рено, но Дубанова прошла мимо, целенаправленно последовала по дороге, ускоряя шаг, не реагируя на оклики.

– Мам, посиди в машине, – в спешке бросила Лидия и рванула следом.

Догнать длинноногую Зоюшку оказалось непросто, она ускоряла бег, снова переходила на быстрый шаг, бежала вновь. Её маршрут вёл по накатанному колёсами песчаному спуску; в открывшемся проёме между буграми заголубела река, мимо шла череда недавно отстроенных или переделанных в современной версии давних построек. Чего она намеревается увидеть, спрашивала себя Лидия, зачем она туда несётся, как угорелая, что она там найдёт, кроме неизвестно кем возведённой новомодной дачи…

В самом конце спуска Дубанова остановилась перед пустым заросшим участком по левой стороне, находящимся на берегу лога, который вливался в просторный берег реки. Поначалу она стояла, как изваяние, с прижатыми к бёдрам стиснутыми кулаками, учащённо дышала и смотрела в дебри старой высохшей травы. Шёлковая косынка, в которую её сегодня нарядила престарелая дочь, съехала с головы, слишком большая юбка выкрутилась по кругу, задом наперёд. Зоюшка медленно выставила вперёд руки, подошла вплотную. Сначала она издала жалостный стон, отклонила бурьян в обе стороны, шагнула, издавая хруст под ногами, затем протяжно запричитала. В её колени впились колючие стебли травы, когда она на них опустилась, руки что-то перебирали, крошили – в зарослях покоились остатки жёлтого камня, бывшего когда-то частью строений.

– Нету моей избы, разобрали… – выла она. – Кров мой родный разбомбили, гады фашистские, налётчики… Не успела, не успела я… Нету больше бабки, деда… Никого нету… Все померли, а я живу в Раю, радуюсь… Почему я никого из своих не сыскала в этом Раю: ни мамку, ни папку? Никто не попал в Рай? Все грешные, а я святая? Святая я одна, да? Ну как же так…

– Зоя, Зоя… – суетилась Лидия, – пойдёмте назад. Время прошло, ничьих домов уже нет, а дед с бабкой попали в другой Рай. – Она полезла следом за ней в хрустящие дебри.

Дубанова притихла, скитаясь по территории, наклонилась, подняла предмет, отбросила его в сторону, отодвинула ногой фрагмент старого дерева, снова что-то подобрала. Замерла посреди участка, наклонившись и колупая это что-то в руках.

– Пуговка от мамкиного пиджака. – Показала она Лидии ржавую пуговицу, давно утратившую первоначальный вид. – Хороший был пиджак, столичный. Я его тоже одевала… по праздникам.

– Зоя, пойдёмте… – Жена изобретателя устройства, повинного в том, что от былой Зойкиной жизни осталась лишь разъеденная почвенной коррозией пуговица, наблюдала за ней с сожалением. Я могла бы вернуть тебя туда, где ты снова сможешь одеть тот столичный пиджак, думала она, но ты же сама отказалась, ты погналась за комфортом, за последними годами, а может месяцами, или днями, которые ты сможешь провести бок о бок с дочерью. – Зоя, пойдёмте…

Дубанова, крепко сжимая пуговицу, поддалась на уговоры и позволила себя увести. Назад они возвращались медленно в обратном порядке: первой в гору поднималась Лидия, моментами оборачиваясь, Зойка ползла за ней, оглядываясь на реку. Вскоре всё, что хотя бы немного напоминало родное село, скрылось, рядом поползли «райские» застройки – яркие заборы, белоснежные окна, подражания дизайнерским топиариям. Расстроенная до глубины души местная старожилка, корни которой в Песчаном уходили глубоко в века, Дубанова Зоюшка плелась следом молча, сожалея о вытеснении «Раем» близкое её сердцу. Здесь она была чужой, дома и участки за восемь десятков лет многократно перепродавались, а оставшейся родне не было до неё дела.

– Давайте зайдём в магазин, – предложила Лидия, чтобы немного отвлечься, – попить чего-нибудь купим, или мороженого. – Та вяло проследовала за ней в одноэтажный магазин с поблекшей вывеской, построенный вовсе не на месте былого разрушенного сельпо.

Лидия долго решала – с каким вкусом взять напитки, оглянулась на Дубанову за помощью – та с напряжённым вниманием пялилась на холодильную витрину с пивом. Соки были выбраны наспех – Лидия согласилась на любые, и женщины ушли без десерта, так как она протащила Зоюшку за рукав сразу на улицу, не останавливаясь у ларя с мороженным. Возле машины они наткнулись на недовольную физиономию Анны Викторовны, измождённой от ожидания. Её занудных вопросов никто не слышал – Рено мчалось прочь на всех парусах.

– Что это за место? – услышала Лидия за спиной подавленный голос Дубановой, когда мать оставила их одних, чтобы затариться в супермаркете на въезде в город.

– Это окружное шоссе, – ответила она, кинув взгляд сквозь пыльные окна.

– Я не об улице… – Зоюшкины слова повисли, казалось, что она отделена от мира глухой стеной. Собравшись с мыслями, она продолжила: – Я об этом месте, куды меня занесло. Думала: за какие ж это заслуги? А на самом деле меня обманывают – мне суют приманки, как рыбе червяка на крюке, чтобы опосля я страдала, как проклятая. Подают на блюде всё, чего душе угодно, чтоб потом ужалить побольней. На́ тебе дочку – бабку старую! Сколько она проживёт? Понятное дело, что помене меня – вот радость то… дитё своё хоронить… На́ тебе родные места! А места-то иде? Всё ж с землёю сровнялось, люди чужие тебе навстречу выходют, замест дома – пуговица. Я было хотела на кладбишше сходить, да побоялась, потому что и там – таперича мне понятно, что никаких знакомых могил я не увижу… Мамка моя… прямо подле тёткиного забора похоронена, а я приметила, что у забора там какие-то страсти каменные стоят, какие-то плиты чёрные здоровенные… У мамки крестик был деревянненький… Где он? Обман всё это! Да разве ж это Рай… Э-эх! Не Рай это… Чертовшина какая-то…