Светлана Хорошилова – Дом, которого нет (страница 28)

Он косился на неё через зеркало заднего вида: пассажирка посапывала, привалившись головой к тёщиному плечу – мягкая езда её укачала. При торможении голова плавно съезжала вперёд, сонно взбиралась обратно. Викторовна моргала глазами, как лягушка, глядя в одну точку окна, ей было не до сна, её успокоительными не пичкали. Периодически она оглядывала попутчицу и снова поворачивалась к выбранной на стекле мишени.

Когда двигатель стих, сонная Зоюшка зашевелилась, озираясь по сторонам: они стояли у подъезда многоквартирного дома. Легенда была обговорена заранее: приехала внучатая племянница покойного супруга – ей пока негде жить. Эту легенду Викторовне пришлось сразу скормить соседям, потому что возле подъезда околачивались две любопытные тётки с разинутыми ртами.

Дубанову проводили в подъезд пристальным взглядом, та крутила головой на высокие этажи, споткнулась о ступени, в лифт заходить побоялась – её повели по лестнице на седьмой этаж.

Викторовна провела её в «хоромы» с несказанной красоты обоями – картиной с лесным пейзажем на одной из стен, невесть какой чистой и блестящей уборной, чудными цветами на подоконниках, странной сияющей утварью и холодильником, заставленном блюдами с царского пира – дочка заблаговременно настряпала салатов, котлет и прикупила торт – от него Дубанова долго не могла оторвать глаз: райский фруктовый сад, утопающий в облаке взбитых сливок.

Кураевы недолго посидели с ними за накрытым столом, все в напряжении, кроме одной девицы, которая беспрерывно улыбалась и только успевала рукоплескать, закатывала глаза от вкуса божественной еды, смотрела на дочку телячьим взглядом и с интересом разглядывала каждую деталь помещения. Зять с тёщей выпили, отказались: Лидия, которая собралась сесть за руль и новоприбывшая – спиртное её больше не интересовало, вокруг нашлось множество вещей поинтереснее. Анна Викторовна стала ей демонстрировать заранее отобранные детские и юношеские фотографии, Зоюшка прослезилась, Стас наконец включил чёрный юмор – это означало, что он снова в порядке.

– Как вы познакомились с моим дедом? – не удержалась Лидия от давно интересующего всех вопроса.

Дубанова смутилась. Сначала мялась, видно не хотела рассказывать, но вспомнила, что после смерти за всё придётся держать ответ.

– Он поначалу один перебрался в город… – заговорила она. – Енька, пока на сносях ходила, в деревне осталась. Ему комнату выделили от предприятия, а мы в соседней жили, вдвоём с другой жилищкой. – Дальнейшее она перескочила, продолжив следующим: – Я живот свой хоронила, как могла, а когда стало видно, домой к себе воротилася.

От радостного задора остался лишь блеск в глазах – Зоюшка их промокнула бумажной салфеткой, опустила голову, отчего перестала сверкать большими зубами. Моментами она колебалась: не накажут ли за содеянное и не переведут ли из Рая куда похуже, но страх её одёргивал: утаю – непременно накажут, здесь обо всём ведают, это испытание на признание главных грехов.

– Дед с бабкой меня чуть кочергой не зашибли, когда прознали. – Она напоминала пятилетнюю девчушку, которой влетело за невинное баловство. – Это они надоумили меня от дитя избавиться, к папаше его отвезти и сдать. Я и отвезла. – Она поискала сочувствие у окружающих, его было больше, чем до этого дня, но меньше, чем в компании собутыльников из прошлой жизни. – Плакала я тогда все ночи напролёт…

Анна Викторовна нежно похлопала её по спине.

– Глупая я была, – продолжала Зоюшка, – на что повелася… не знаю, зачем с ним снюхалася, зачем отвезла… Будто туман в голове, нечистый запутывал. Родители мои рано померли, деду с бабкой было не до меня, росла сама по себе, бобылём. И вот воротилася я со своим животом к деду и бабке… От людей было сговорено таить, работала в огороде со всеми наравне, лишь бы не прознали – сраму-то не оберёшься… А тут война…

Дубанова отошла от темы личной драмы, углубившись в события всеобщей беды. На фоне того, что творилось её проблемы померкли, ей удалось сполна передать присутствующим то чувство, которое она испытала на себе, сосредоточенно прослушивая по радио то самое объявление двадцать второго июня. От её рассказа леденило, и казалось неясным: почему, несмотря на изменившийся ход событий, она всё-таки отвозит ребёнка отцу, который перед самым её визитом уходит на фронт?

Отчасти ей одной было неясно – Зоюшка считала, что ей управлял нечистый, а для остальных, повидавших подобный типаж людей, характер этой бабы читался на раз-два: эта дама любит от души повеселиться, погулять в компаниях, опрокинуть рюмку-другую… Какой тут ребёнок… Он не входил в её планы.

– Я думаю, нам пора собираться, – поднялся из-за стола изобретатель. – Пусть поговорят, – обратился он к жене, – мы тут лишние.

Они спустились к машине, Лидия запрокинула голову: в материном светящемся окне рисовался ажур знакомого тюля, муж её торопил, ссылаясь на усталость и желание поскорее разнежиться на любимом диване, чего не сделаешь в гостях. До дома без пробок было всего-ничего. Город переливался ночными фонарями и вывесками, после выезда за его пределы одними фонарями, наконец, свернув, фары осветили длинную, раздвоенную в конце улицу – Лидия покрутила головой на проломленный от снежного обвала соседский забор.

Стас вышел из машины, открыл и придержал ворота – жена проследовала на парковку, хлопнула дверцей, пикнула сигнализацией, повернулась и в тот же миг остолбенела… Если быть точнее она потеряла дар речи и не сразу смогла изложить, что с ней произошло.

– Зай, ты чего? – уставился на неё опешивший Кураев.

– Кадка… – еле выдавила она.

Кураев обернулся: кадка красовалась на улице, на старом месте, где ей положено было быть на чертеже – где положено, там и стояла, но не там, где должна была стоять.

Обескураженный изобретатель долго изучал, скорее исключал наличие возможных коллективных галлюцинаций, подошёл, схватился рукой за бортик, ощутил нормальную работу органов осязания. В этот раз оба перед отъездом обратили внимание, как она подсохла у батареи в тамбуре, вместе замкнули дверь и уехали. Кураев пошёл проверять окна: может одно по какой-либо причине осталось до конца не запертым.

В доме стояло всё на своих местах, окна были зафиксированы до упора. Кураев вернулся на улицу к кадке, ещё раз пощупал: она была холодной, но пока ещё сухой, значит, простояла на улице совсем мало, возможно считанные минуты, потому что воздух уже с час был насыщен колючей моросью. Пока он открывал ворота – за столь короткое время его куртка успела подмокнуть, что нельзя было сказать о кадке. Он прошёлся по участку с фонарём, проверил нет ли посторонних следов на проталинах и снежных островках, оглядел верхнюю линию забора – Лидия наблюдала за ним безотрывно, пока он был в поле зрения.

– Чёрт знает что… – процедил он сквозь зубы, вернувшись. – А наша Фроська средневековая, – обратился он к жене, – так же может на своё место стать?

– Я не знаю… – безучастно ответила жена.

– Может и она внезапно испарится из тёщиной квартиры и объявится в своём Песчаном? А мы будем думать: куда она подевалась? Мы её будем обратно к матери возвращать, а она снова в Песчаном появляться. Как, ты не находишь? Может нам это наука – не трогайте как есть?

– Я не знаю…

Он завёл домой не пришедшую в себя жену, помог ей снять пальто, поставил чайник.

– А может нас посещает кто-то из другого времени? Как ты думаешь? – Стас задымил заменителем сигарет для лишённых воли расстаться с привычкой. – Этот кто-то мог появиться прямо внутри дома, минуя затворы, вынести за каким-то хреном предмет на улицу, вернуться и снова убраться восвояси через пульт. Может это будущие наследники, кому я передам устройство с целью собственного изучения нашего времени? Представь, что ты живёшь в каком-нибудь две тысячи сотом году и впервые попала в прошлое – в наш дом: если взглянуть со стороны, здесь всё гармонично – предметы две тысячи двадцатых… и тут стоит эта дырявая байда, совершенно не вписывающаяся в нашу жизнь в глянцевом стиле с сенсорной электроникой…

Лидия грела руки о горячую кружку – так она спасалась от озноба.

– Стас, тебе бы саги писать… – сказала она, – ты всегда умудряешься так объяснить любую тупиковую ситуацию, что из одной сказки получается следующая сказка, покруче предыдущей и так до бесконечности. Ты уже добрался до будущих потомков, которые приходят побродить по нашему дому. Чем дальше порадуешь?

– А чем тебе не нравится моя сага? – удивился он. – По-моему, всё предельно логично.

– А по-моему – нет. Ты не думал, что всё предельно просто, скорее это побочные явления от нашего вмешательства. Если вмешаться, например, в погоду, растопить на северном полюсе гигантское количество льда, то в другом месте произойдёт отголосок этого явления, там с погодой случится нечто аномальное… И с этой бочкой… Помнишь: «когда пробьют куранты карета станет тыквой» – чудеса возвращаются на исходную. Сказки сочиняли не на пустом месте – люди брали за основу собственный опыт.

Кураев задымил. Пока он сидел в окружении облака и переваривал услышанное, думал, анализировал, посерьёзнев, спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю: хрен с ней, с этой бочкой, развалюха, что от неё проку. Пусть стоит, где ей нравится. Давай лучше присмотрим за перемещённым человеком, за Зоюшкой Дубановой, она же в одной квартире с мамой! И маму надо предупредить, чтоб была осторожней во всём.