Светлана Гарусова – Очень взаимно (страница 3)
Впрочем, притягивали меня на вокзал не только цветы. Было там ещё одно волшебное местечко — маленькая будочка, ларёчек с газетами, журналами, открытками, марками, ручками, карандашами. Тогдашнее крохотное канцтоварное царство. Маленькие окошки его сплошь были увешаны фото–открытками с изображениями популярных актёров: Василия Ланового, Евгения Леонова, Татьяны Дорониной, Веры Васильевой… Цветные и черно–белые, они закрывали весь свет для сидящего в этой будочке про–давца. Им бессменно был сухонький старичок, знавший толк в ребячьих увлечениях. Походишь–походишь вокруг будочки, поразглядываешь открытки, найдёшь новую, марку интересную заметишь, карандашик необычного цвета. Ой, а вот открыточка с тонкой голубой пластинкой внутри! Что там? «Увезу тебя я в тундру» — уже есть такая, надо спросить, нет ли другой (в те годы популярные песни можно было вот так коллекционировать). Решишься, заглянешь в окошко — сразу темно внутри покажется, никого не видно, но нет — есть хозяин, сидит старичок на месте. Ему — пятачок, тебе — желанная открытка. С Андреем Мироновым, например, или Николаем Рыбниковым, Татьяной Самойловой или Изольдой Извицкой…
— Смотри, что у меня ещё есть, — это старичок ко мне обращается. Достаёт из стопочки несколько открыток в общей фотообложке. — Уверен, тебе понравится.
Беру, открываю, замираю. Какие красивые виды, какие здания, какие скульптуры! Хочется оказаться там, в тех пространствах, незнакомых и манящих. Вожу пальцем по колоннам какого–то дворца на берегу реки, рассматриваю статуи на его крыше. Река мне кажется очень холодной, но я не боюсь этого холода, хоть и родилась на юге.
— Нравится?
— Да, очень, — шепчу я чуть слышно. Открыток не отдаю, сдвигаю с дворцом, под ней — фото прекрасного парка, высокая решётка с колоннами, позолота. И река, быть может, та же. Холодная, но зовущая.
— Я знал, что тебе понравится. Это Ленинград, детка, Питер. Самый прекрасный город на земле. Хочешь там побывать?
— Да, очень. Очень хочу! Во дворце этом хочу побывать, и в парке, и у реки. Такая красивая в ней вода. И холодная, да?
— Да, очень. Но река добрая, Невой зовётся. Дворец — Зимним, а сад — Летним. Ты обязательно там когда–нибудь побываешь. Я уж вряд ли…
Старик замолчал, отвернулся, вроде бы как поправить неровно висящую сбоку картинку, перебирал открытки в стопочке, будто искал что–то, но мне показалось, что он просто не хотел, чтобы я увидела его слёзы.
— Ленинград, Нева, Зимний дворец, Летний сад, — шептала я, чтобы запомнить…
— Вот незадача, хотел открыточку подарить из тех, что тебе глянулись. Из набора не могу, а отдельных не нахожу, вот разве что… — Он задумался, сложил пальцы щепоткой и теребил свои губы, вытягивал их трубочкой.
— Да, пожалуй, эта подойдёт. Держи. Это тоже Ленинград, памятник великому путешественнику Пржевальскому в Адмиралтейском саду. Он считал, что мир прекрасен ещё и потому, что можно путешествовать. Расти большой, детка, и постарайся как можно больше увидеть этот прекрасный мир!
Я бережно приняла из сухонькой руки открыточку — новую свою драгоценность, опустила её в нотную папку, сказала старику спасибо, тоже чуть помедлила, а потом решилась и произнесла:
— Когда я буду в Ленинграде, от вас привет передать?
Старик улыбнулся, снова сложил пальцы в щепоть, потеребил губы.
— Передай, милая. Скажи, Дед Буквоед кланяться велел. Город этот мудрый, чуткий, поймёт.
Проводник вагона тоже оказался чутким. Позволил мне выйти на три минуты, когда услышал, сколько я здесь не была. Наш поезд стоял на втором пути, пере–ходы через первый далеко, поэтому я смогла пройти по платформе только параллельно перрону. Постояла напротив здания вокзала — оно прежнее, виден недавний ремонт, представила, где были клумбы, где будочка. Их давно нет, стандартные туи по бокам, между ними стоят стандартные лавочки. В центре вокзальной площадки соорудили некое подобие клумбы со стандартной для юга юккой. всё иное, сама жизнь иная, я иная. Но это только снаружи. Внутри меня ещё жива та девочка с косичками и коричневой дерматиновой папкой для нот на верёвочных ручках, куда была опущена почти полвека назад драгоценная открытка с изображением уголка самого красивого города на земле. Так считал когда–то Дед Буквоед, а потом и я.
Привет городу от него я передала лет через восемь, и город понял и принял меня. Я полюбила его и люблю до сих пор, хотя живу в Москве. Поезд тронулся, мимо проплыл вокзал, отправляясь в моё прошлое. Не сердись, старина, я постараюсь забыть твой обновлённый облик. Мне милее тот, вокзал моего детства, утопающий в цветах и с прилепившейся где–то сбоку деревянной некрашеной будочкой, окошки которой были рас–цвечены открытками, а внутри обитал первый живой волшебник, встреченный мной в жизни. А разве не так? Откуда–то же он знал, что мне понравится Ленинград — Петербург — Питер. И…
Не спеши
Март завершал свой бег и почти готов был передать звонкому апрелю эстафетную палочку. Была она холодна, местами покрыта хрупкой наледью, но я знала, что это ненадолго. Апрельское солнце сумеет её растопить, и превратится эта палочка в дирижёрскую. Апрельская сюита почти написана, репетиция — на следующей неделе.
Спала чутко, сон мой был хрупким и зыбким… И чудились мне мелодии этюдов Яна Сибелиуса, хрустальные звоны пьес Эдварда Грига, зелёные вальсы Штрауса. Утро просыпалось, потягивалось сладко, расправляло плечи, распахивало глаза. Всплывало над крышами солнце, сияло золотым диском окрест, поблёскивало в оконных стёклах, будило москвичей. Проснулась и я, открыла окно и услышала, как затенькали синицы, cкрипуче откликнулись автобусные двери, самолёт прощально прогудел, набирая высоту. Голос нового дня был свеж и глубок — весна набирала силу и обещала быть музыкальной, яркой, полнокровной. Город запахнет свежестью, задышит вдохновением, оживёт. Станет веселей вставать по утрам и легче идти в новый день. Замелькают понедельники–пятницы, закружится не–дельная карусель. Вовлечёшься и перестанешь замечать перемены вокруг. Суета заполнит дни, незаметно проникнет внутрь, приглушит краски, растушует зрение, отвлечёт внимание и заменит свежее и чудесное новое на пресное и строгое привычное, срочное и важное. И ты снова побежишь, нагрузив себя делами, а жизнь будет нестись мимо, превращаясь в сплошную однотонную полосу.
Притормозила, когда поняла, что болит от этой спешки и тело, и душа. Резкая остановка в бесконечном движении почти без отдыха, без расслабления казалась мне всегда опасной. Вдруг рассыплюсь, как пазл, на мелкие кусочки, кто соберёт?
Решила лечь спать хотя бы за час до полуночи, встать пораньше и попробовать прожить новый день медленнее.
Раннее апрельское утро началось звонкой перекличкой синиц. Небо чистое, ни облачка, над домами–башнями висела уже начавшая таять луна. Пыталась сфотографировать её, а она выскальзывала, словно рыба, не давалась в руки (печальная рыба–луна, вот оно откуда!). Синицы умчались к лесу, далёкий дрозд одиноко переливал свою мелодию. Подняла голову — небо глубокое, синее–синее, две заблудившиеся предутренние звезды подмигивали мне. Над лесом мелкие облачка цеплялись за верхушки елей. Громадой надвинулась свинцовая туча, вобрала этих малышей в себя, поглотила и поволокла вместе с собой, открывая чистое небо. Апрельское утро было морозным, солнце раскраснелось, заалели дали. Свет зари скоро добрался до домов–башен, порозовело их стройное тело, голова засветилась словно свеча! Как я могла не замечать этой красоты? Вот она — здесь, рядом, повсюду — стоит только остановиться и оглядеться вокруг…
Начинался новый день — светлый, весенний, неповторимый. Он робко уговаривал меня не спешить, дарил с раннего утра незатейливые подарки и так просил побыть с ним наедине. Ну как я могла ему отказать?! Согласилась с радостью, он осторожно взял меня за руку и повёл в просыпающийся парк. Пушистая и такая ажурная полоса кустиков спиреи вдоль тротуара преобразилась: в начале недели спирейки ещё спали чутким сном, к среде что–то неуловимое ощущалось в пространстве вокруг них, а в четверг — неожиданный салют! Самые смелые почки взорвались весенней радостью — сбросили тёмные чешуйки и обнажили юную тоненькую зелень. И липы не узнать: взбодрились, расправили кроны, лёгкая розовая дымка появилась вокруг ветвей, красноватые чешуйки почек приоткрылись — ждать появления острых зелёных носиков листвы осталось недолго. Сирени смелые, почки уже сияли зеленью на фоне голубого неба. Моё лицо тоже сияло, шла и улыбалась сиреням, спирейкам, любимым своим липам, вдыхала бодрящий апрельский воздух и благодарила этот день за такую светлую и радостную увертюру.
Солнечный луч открыл ворота парка, и — здравствуйте! — встретили меня весёлые стайки первоцветов. Газоны очнулись от зимней спячки, и забияки–крокусы, словно цыплята, разбежались по ним. На клумбах земля задышала, упругие кулёчки тюльпанных листьев поднялись и развернулись. Воздух прозрачный, лёгкие ветерки разносили по всему парку запахи свежей земли, молодой зелени, первой цветочной пыльцы, талой воды, птичьих пёрышек, мокрых шишек. Дышать — не надышаться! С удивлением заметила, как голова полегчала, от всего лишнего, наносного освободилась и была готова улететь воздушным шариком в апрельское небо. Куда, зачем я всё время спешила? Что искала, за чем гналась?.. Шаг мой замедлился, пошла дальше спокойнее, размеренней и стала замечать происходящее вокруг — так интересно!