Светлана Гарусова – Очень взаимно (страница 2)
А сочинение не хотело писаться, хоть плачь. Вряд ли я плакала, слёзы — признак слабости, мама же учила терпению и храбрости. Ставила в пример Зою Космодемьянскую и Ульяну Громову. Я их уважала, строгие лики напоминали иконы, но в глубине души хотела смеяться, петь и куражиться, как Любка Шевцова. Но тс-с, это была тайна даже для меня самой тогдашней, ни за что, никому бы не призналась!
— Дульсинея, душенька, выйди на балкон!
Да какая же красавица отзовётся на призыв этого странного старика–рыцаря? И оруженосец у него смешной, пузатенький. Санчо Панса умилял, смешил, хотелось спрятаться где–нибудь на их пути и неожиданно выпрыгнуть из кустов, прокричать что–то устрашающее и посмотреть на его реакцию. Но это всё фантазии. В реальности передо мной лежали два тома «Дон Кихота» и чистая тетрадка черновика, которая никак не хотела пустить в себя первое слово сочинения. Адовы муки прервались появлением другой тетрадки, исписанной мальчишеским почерком, но без единой ошибки, исправления. Это было оно, сочинение по литературе ученика шестого класса Нудельмана Миши, на тот момент уже десятиклассника. Прочитав три листа, увидела две крупные красные пятёрки. Уж не знаю, что меня заворожило больше: бегущие, как барашки волн, строки, красота и простота слога или эти победные цифры. Пожалуй, всё вместе.
Сначала я читала и перечитывала, восхищалась, огорчалась, что я так не могу. Потом расстраивалась, что никогда не смогу, опять читала, а потом вдруг услышала мелодию стиха в эпилоге романа. На этот стих обратила внимание после Мишиного сочинения. Мама строго–настрого наказала ни в коем случае не переписывать из Мишиного сочинения ни строчки! Так вот, можете не поверить, но я совершенно не помню, что я написала в итоге в своём сочинении, а вот стих из романа сейчас пишу, не заглядывая в интернет:
Это была эпитафия на могиле Дон Кихота. Она зацепила меня мелодией лютни, гармонией рифмы, высоким стилем, смыслами. Благодарная память принесла сейчас на своих крыльях не только эти строчки, но и образы Наума Самойловича, тёти Ларисы, дяди Валеры и Миши Нудельманов. Моё отрочество прошло рядом с ними, замечательными, интересными, добрыми и щедрыми людьми, — золотое время начала становления моей личности, формирования читательских вкусов и пристрастий, время рождения любви к музыке и живому слову. Роль некоторых людей, встречающихся нам на жизненных дорогах, неоценима. Они становятся катализаторами процессов перемен нашего «я». Генетика и среда, случайности как зреющие закономерности, соединяясь в пространстве и во времени, творят чудеса. Нам просто нужно быть к ним готовыми и принимать эти жизненные дары с благодарностью.
Мы не виделись больше сорока лет. Наум Самойлович и дядя Валера слушают меня из небесных далей, тётя Лариса и Миша сейчас живут в далёкой Флориде, давно не общаемся, номера телефонов утеряны.
Подняла глаза в московское небо, а там белым облаком мчится навстречу то ли огнедышащему дракону, то ли небесной даме своего сердца отважный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, вечный романтик и вечный мальчишка. Достала платок и помахала ему: пусть знает, что я, как и прежде, неисправимая фантазёрка и мечтательница и верю, что любовь взаимна.
Станция Кущёвка
«Желай — не желай, не прокрутишь назад отснятой судьбой киноленты», — Пугачёва пела, я с ней соглашалась, а поезд «Москва — Новороссийск» вёз меня на юг. Хотелось бы, конечно, чтобы мчал, но… Поздно спохватилась, билеты на скорые уже в начале декабря раскупили. Может, и хорошо, что не «мчит меня поезд, на стыках звеня»? Высплюсь, настроюсь на близкий Новый год — всего три денёчка до него — рукой подать.
Вагон у меня приличный, купейный, новый. Народ тихий, а тут проснулся, расшумелся, высыпал на снежный перрон. Кто морозного воздуха глотнуть, кто покурить. Наблюдала из окна, как приплясывал парень в шортах и футболке, барышни из соседнего купе полусонно затягивались. Пошутила про себя: три девицы под окном курили поздно вечерком. Напарники транспортной охраны (тоже в нашем вагоне едут) дымили понуро. Окрик проводника — гуськом взошли по ступеням в тамбур, поезд тронулся. Пустой перрон, столбы, ларёк закрытый, остановка — навес с лавочкой под ним и… одинокая мужская фигура. Проплываю мимо, а он вдруг рукой помахал. А я — в ответ. Улыбку увидела, сама улыбнулась, на душе посветлело. Пойду–ка по–любопытствую, какая станция. Расписание у купе проводников — Узловая. Ну что ж, Узловая, спасибо тебе за узелок на память, и тебе, незнакомец, спасибо!
Задержалась у расписания: много ли стоянок будет, долгие ли? (Давно пассажирским поездом на юг не путешествовала, да и поездом вообще, последние годы всё самолёты и самолёты…) Много. Долгих — шесть, два часа в общей сложности простоим, а коротких ой как много!.. Стоп — Кущёвка, четыре минуты, через сутки! Сколько я там не была? Сорок пять лет. Неужели?.. Именно сорок пять лет назад декабрьским вечером поезд увозил нас с мамой и сестрой далеко–далеко, через Москву и Брест, в маленький немецкий городок Вюнсдорф, к папе. Судьбы офицеров разделяли их жены и дети, вот и мы неожиданно с тёплого юга, из Кущёвки, где прошло моё детство, уехали вслед за папой к его новому месту службы. И хотя оставалась в военном городке наша квартира, уезжали мы оттуда навсегда.
Батайск, Гайдаш, Койсуг, Кочеванчик, Каяла, Мечётный — милые названия станций и полустанков между Ростовом–на–Дону и Кущёвкой. Они забавляли нас в детстве и оживляли долгий путь, когда мы электричкой выбирались в цивилизацию. Кущёвка — станица, хоть и большая, но всё же станица. Ростов стал первым большим городом в моей судьбе. Потом их будет много — десятки, сотни в разных странах. Огни большого города всегда манящи, но огонёчки мест, связанных с детством, всё же милее.
Решила, что выйду в Кущёвке, пусть и на пару минут, но выйду. Оглядеться, вдохнуть вечернего воздуха — узнаю ли, вспомню?.. Те милые полустаночки со смешными названиями поезд, конечно, проскочит. Мелькнут штришками за оконным стеклом, напомнив точки–тире азбуки Морзе, с которой познакомилась в станичном детстве, и была она для детского ума таинственной, как дальние страны. Так и в памяти нашей — пунктирами, точками — события, города, люди.
«Конечная остановка — станция Кущёвка», — голос диктора в электричке моего детства заставлял очнуться от созерцания неброских пейзажей за окном, небольших домишек на улице вдоль железнодорожного полотна. Кубанские станицы всегда были крепкими, основательными: быт налажен — так, видно, исторически сложилось. Дома в три окна на фасаде, с двускатными, а то и четырехскатными крышами, палисадники, лавочки у калитки — почти ничего не изменилось.
Станица встречала меня празднично: огоньками гирлянд не только окна украшены, но и фасады домов, фронтоны крыш, а кое–где в палисадниках поселились светящиеся снеговики, олени — компенсация за отсутствие снега. Тёплый Новый год здесь — дело обычное.
Узнаю ли вокзал, площадь перед ним? Поезд медленно продвигался вдоль перрона. Я, уже одетая, вглядывалась в темноту за окном, мигали огоньки гирлянд, как в памяти моей — яркими вспышками — картинки. Детская память ухватывала и сохраняла то, что удивляло, трогало, восхищало…
Здание вокзала в Кущёвке — солидная постройка советских времён — выделялось своей основательностью. Мы, детвора, входили в него как в храм. Высокие, гулкие своды, большие окна, колонны внутри и снаружи. Широкий прямоугольник платформы перед вокзалом — в клумбах. Какое же цветочное буйство там всегда было летом! Канны, бархатцы, петунии, душистый табак, ночная фиалка — плотное облако ароматов кружило голову. После знойных летних дней вечерами, если случалось оказаться на вокзале, ни с чем не сравнимым удовольствием было сидеть у клумбы, рассматривать нежные граммофоны петуний, аккуратно вынимать их из чашечки цветка и слизывать сладкую капельку нектара с краешка тонкой трубочки. Белые звёздочки на тонких ножках душистого табака, взъерошенные огненные шапочки терпко пахнущих бархатцев, блёклые, чуть сиреневатые крестики не–взрачных, но с таким волшебным запахом цветов ночной фиалки, вечерницы, или маттиолы. Днём — незаметная простушка, вечером — королёва грядущей ночи, вечерница окутывала тонким шлейфом аромата всякого проходящего мимо. Необязательно было даже задевать цветок или веточку, чтобы этот шлейф устремился за тобой и волновал, очаровывал. Но все эти цветы были для меня лишь обрамлением красавиц цинний. На юге чаще их называли панычами, майорами, майориками или казачками. Мне так они нравились! Горделивый вид, стойкость, жёсткие и крепкие стебли, увенчанные пёстрыми соцветиями; над яркой полянкой майоров вечерами кружили бражники. Могла бы любоваться часами, если бы мне кто позволил столько торчать на вокзале.
Порой я специально ехала на автобусе из музыкалки через вокзал и выходила там, не доезжая до дома. Цветы меня манили и очаровывали. Тогда ещё не было такого понятия — ландшафтный дизайнер. Был садовник, и, думаю, вокзальный садовник был мастер.