Светлана Файзрахманова – Ведьма модной индустрии (страница 8)

Ситников, хозяин дома, медленно нарезал колбасу на блюдце. Он был мыслителем их маленького кружка, человеком, который всегда искал причину, а не виноватого.

– Самостоятельность – это прекрасно, – сказал он, не отрываясь от своего занятия. – Только как эта машина будет работать по частям? Не понимаю. Ведь мы были одним организмом. Разорви это – и все захрипит, всё остановится. Их экономики хрякнут первыми. А следом и наша.

– Вот! В самую точку! – Шангин оживился, найдя поддержку. – У меня знакомая в Риге, на молочном комбинате всю жизнь отпахала. Помнишь, какая в советской Латвии сгущенка была? Деликатес! Она мне раньше с гордостью писала: «Наша сгущенка на экспорт идет, в Союзе ее днем с огнем не сыщешь!» А как только получили свою независимость, пришло от нее письмо, все в слезах. Комбинат встал. И знаешь, почему?

Он сделал театральную паузу, обведя друзей тяжелым взглядом.

– Потому что оказалось, что молочный порошок для их «экспортного чуда» везли из-под Рязани, жестяные банки штамповали в Череповце, а мазут для котельной гнали из Баку. И за все это теперь пришлось платить твердой валютой по мировым ценам. Сгущенка стала золотой в прямом смысле слова. И на Западе она за такую цену никому не сдалась. Всё.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Якимов налил всем по новой.

– Зато, – он поднял свою стопку, и в глазах его блеснул ироничный огонек, – зато теперь мы с вами можем вот так сидеть, резать правду-матку про банановые республики, и никто за нами ночью не приедет. За свободу слова, господа офицеры!

Ситников тяжело вздохнул и кивнул, не поднимая глаз от нетронутого бутерброда.

– Это точно.

Итак, мужчины ругали правительство, а женщины упивались мексиканскими слезливыми сериалами. И если в 1989 году мы с подругами рыдали над несправедливостью, выпавшей на долю «Рабыни Изауры», то в эти выходные Ольга с мамой чувствовали сопричастность к судьбе «Просто Марии».

***

В те смутные годы, когда семейные лодки, одна за другой, шли на дно, разбиваясь о рифы бесхлебного быта, Ситниковы стали крепостью. Их маленький мир не просто уцелел – он закалился, спаянный общей бедой и тихой, не требующей слов преданностью. Это было редким исключением в эпоху тотального распада.

Евгений Петрович, человек, выкованный из армейской стали и знающий точную цену и слову, и делу, не позволил себе роскоши раскисать. Уныние было непозволительной слабостью на поле боя, а новая жизнь и была полем боя. Увидев в глазах жены и дочери не жалость, а твердую веру в него, он понял, что его главный тыл надежен.

Старые армейские связи, оказавшиеся прочнее новых государственных институтов, сработали безотказно. Вскоре Ситников уже смотрел не в потолок питерской квартиры, а в панорамное окно офиса со скандинавским дизайном. Его новая должность звучала по-западному солидно: начальник службы безопасности в российско-шведском совместном предприятии – островке европейского порядка посреди бушующего русского хаоса.

Процветающий бизнес в те годы был похож на раненого зверя в джунглях: он истекал запахом денег, на который сбегались хищники. И они не заставили себя ждать.

Тогда Ситников начал собирать свою стаю. Он бросил клич тем, кого Родина сначала отправила в афганское пекло, а потом, списав за ненадобностью, выбросила за борт тонущего военного корабля. Его бывшие сослуживцы, прошедшие горы и пустыни, откликнулись сразу.

Опытный боевой офицер, он с холодной ясностью принял новую диспозицию. Раньше он защищал государственные рубежи, теперь – рубежи частной собственности. Суть миссии не изменилась: оберегать своих от чужих.

Настали лихие времена, и они требовали людей его склада.

***

Нас швырнуло в капитализм без всякой подготовки, как котят в холодную воду. Два с половиной года, отмеренные нашими с Маринкой наивными надеждами, прошли под девизом, который тогда знала каждая семья: «Не до жиру, быть бы живу».

Сергеев и Беликов, тем временем догрызали гранит науки в своих институтах, получая дипломы, которые уже почти ничего не гарантировали в новой, непонятной стране.

Маринка, моя прагматичная Маринка, сыграла на опережение. Прямо перед защитой Димкиного диплома они по-тихому расписались в ЗАГСе. Ни фаты, ни ресторана. Просто штамп в паспорте как охранная грамота. Расчет был верный: его, как примерного семьянина, распределили в Липецк на завод, где еще теплилась жизнь.

Мой же Сергеев, получив диплом, остался дома. Распределился в местную автоколонну – пахнущую соляркой и безнадегой. И оттуда, из деревянной будки междугороднего переговорного пункта, вещал о том, что любит меня, ждет, и что я должна все бросить и приехать.

А куда ехать? В город, где нет ни одного Дома моды, а единственным трендом были вареные джинсы с рынка? Меня, художника-модельера, дипломированного специалиста по красоте и крою, там никто не ждал с распростертыми объятиями. Разве что третьесортное ателье – штопать старые дыры.

На последнем разговоре мы окончательно разругались.

– Ваня, подумай, а жить мы где будем, тебе от автоколонны квартиру дали? Или ты планируешь жить с моими родителями? Или с твоими? – злилась я.

Сергеев заявил, что если бы я его любила, то могла бы и устроиться закройщиком в какое-нибудь городское ателье, без работы бы не осталась. А ещё я, тварь меркантильная, квартиру отдельную пожелала.

А поскольку рядом со мной не было Маринки, вечно держащей в руках лопату наперевес, то корону мне поправить было некому. Итак, я гордая и амбициозная, осталась одна.

Беликовым, как молодой семье, от завода, на котором теперь работал Димка, дали малосемейку, он подсуетился, как молодой специалист, имел право, ещё и женатый.

Марина упорхнула из нашей комнаты устраивать семейный быт.

Вечером, в субботу, мы как-то сидели у подруги дома и придумывали ей новое пальто на вырост, точнее на выросший живот. Подруга переживала, что осталась без свадьбы. Что повторила судьбу матери.

– У мамы свадебного платья не было, и у меня тоже, – жаловалась подруга.

Гормоны, наверное, играют, беременная, что с неё взять.

– Что несёшь-то, – ругалась я.

Маринкину маму бросил парень, воспользовавшись её любовью, а сам женился на другой. И подругу воспитывали мать и бабушка, очень любящие свою кровиночку.

– Вы с Димой расписались, ты замужняя женщина, не говори ерунды. Давай, я тебе платье свадебное забабахаю, красивое, у меня фантазии хватит. Сходим в кафешечку, скромненько посидим, Ольгу позовём, она дама денежная, приедет, – предложила я.

– Не хочу, платье свадебное с животом не будет красиво смотреться, – капризничала Марина.

– Давай, после того, как родишь? – предложила я.

– Потом уже поздно будет, – не соглашалась подруга.

Домой я шла в расстроенных чувствах, с мыслью: «жизнь не удалась», Сергеев бросил, на работе, вместо того чтобы творить красоту, занимаюсь плагиатом. Денег, не так чтобы очень. Но беда не приходит одна.

Заходя в подъезд общаги, встретила на лестнице коменданта, которая язвительно так заявила:

– Не жирно ли, одной в комнате жить, раз подружка съехала, другую девицу подселим.

На душе стало совсем противно, мысль о том, что мне обязательно подселят какую-нибудь грымзу, не отпускала меня всю ночь. Не выспавшаяся и злая, я явилась на работу. Секретарша Любочка, передав, что директор желает меня видеть, поцокала шпильками обратно в приёмную. Я собралась следом за ней.

– Здравствуйте, Рудольф Яковлевич, – зашла я.

– Доброе утро, Кира, присаживайся, – пригласил директор.

– Наш завхоз рассказал мне об очень интересной статистике, говорят, ты в два раза больше тратишь расходного материала для создания эскизов. Тебе не удаётся с первого раза скопировать модели из журналов? – спросил директор, лукаво улыбаясь. Похоже, он уже знал ответ на этот вопрос.

– Нет, я отрисовываю свои модели на бумаге, ищу свой бренд. Возможно, когда-нибудь вам надоест заниматься плагиатом, или кто-то из иностранных дизайнеров предъявит вам иск за нарушение авторских прав, и вы обратите внимание на своих модельеров, – начала я.

– Считай, что твой час настал, – неси сюда свои рисунки, посмотрю.

Я метнулась в нашу с Мариной мастерскую, которая гордо именовалась конструкторским бюро.

– Ого, прилично, – выдал директор.

– Знаешь, ещё в 1991 году в Москве проходил первый конкурс молодых дизайнеров и модельеров – «Международная Премия Дизайна Smirnoff». Он пришёл к нам из Великобритании, сейчас они решили провести его в Петербурге. У нас полгода на всё, работы будет море. И да, вся документация должна быть подготовлена на русском и английском языках. Выбери курсы английского, скорее всего, пригодится при общении с членами жюри. Курсы я сам оплачу.

– А почему мы в нём раньше не участвовали, а ждали три года? – удивилась я.

– Потому что выживали, и не до конкурсов было, сама же сказала, занимались плагиатом, – честно ответил директор.

Я вышла из кабинета директора с такой улыбкой, как будто он мне зарплату в два раза увеличил. Депрессию как рукой сняло, я перестала себя жалеть, забыла о том, что меня бросил Сергеев, забыла, что мне хотят подселить соседку-грымзу. На обеде я выскочила к газетным киоскам, накупила газет, прочитала все объявления с курсами английского языка, нашла подходящую школу, и, отпросившись на часик пораньше, сбегала, записалась в неё, не забыв прихватить счёт на оплату. Маринка удивлялась моей расторопности, она уже вовсю готовилась стать мамой, и такой прыти не одобряла. Директор не обманул, курсы оплатил, и я стала учить английский на вечерних занятиях, три дня в неделю. Днём работа кипела, меня перевели дорабатывать собственную коллекцию. Из того, что я показала директору, он отобрал половину, но этого было мало. Маринка в гордом одиночестве всё ещё копировала модели из зарубежных журналов. Но ей оставалось каких-то полгода этим заниматься, впереди маячил декрет.