Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 9)

Камни были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Они впитывали тепло пальцев, не отдавая ничего взамен. Пальцы рук — живые, сильные, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — скребли камень, отбрасывали его в стороны, и камни падали на землю с глухим, сухим стуком, который в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе казался громом, выстрелом, криком.

Через час завал был разобран. За ним открывался проход. Узкий, тёмный, скользкий. Уходящий вниз. В город. В память. В пустоту.

XVII

Лира стояла у входа в проход, сжимая в правой руке обсидиановый осколок. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел в темноту. Там, в этой глубине, в этом ожидании, она видела не пустоту — путь. Длинный, извилистый, опасный. Но путь.

— Мы идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не все. Не все дойдут. Но мы идём. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Она шагнула в темноту. Ирис — за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тьма сомкнулась над отрядом, отрезая путь назад.

Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла. Потому что если она остановится — Лира остановится. А если Лира остановится — они умрут все. А умирать она им не позволяла.

Лира шла первой. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Мы не сдаёмся, — прошептала она, и ветер унёс её слова в темноту. — Мы ещё не дошли.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 42

ГЛАВА 43. НАПАДЕНИЕ ГАРПИЙ

Часть первая. Узкая горловина

I

Тишина в расселине была не той, к которой отряд привык за дни, проведённые в Ущелье Чёрного Ворона. Это была не тишина ожидания, не тяжёлая, маслянистая пустота, которая давила на уши в Тронном зале и заставляла сердца биться ровнее, чем следовало. Эта тишина была живой. Слишком живой. В ней слышалось дыхание камней, которые остывали после долгого, холодного дня, и шорох осыпающейся где-то далеко, в глубине скал, пыли, и собственное сердце — не как угроза, а как приглашение. Тишина словно говорила: «Вы живы. Пока живы. Идёмте дальше, я покажу вам, что бывает с живыми».

Лира не спала. Она сидела у входа в пещеру, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — смотрел в серую, предрассветную муть. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они разбили лагерь. Может быть, час. Может быть, три. Её тело болело — не мышцы, не кости, а то место, где раньше была память о брате. Там теперь зияла дыра, но из этой дыры больше не тянуло холодом. Тянуло усталостью. Той самой, которую она чувствовала после каждого боя, после каждой потери, после каждой платы. Тянуло тем, что она всё ещё не дошла. Не спасла. Не предупредила.

Ирис спала в глубине пещеры, обнимая свою сумку с бинтами, которых почти не осталось. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла во сне — сухо, рвано, почти нечеловечески, и каждый её кашель отдавался в груди Лиры тупой, ноющей болью. Дым Тоомаса забился в лёгкие Ирис намертво, и она не могла откашляться даже в беспамятстве.

Лис не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Она стояла у противоположной стены, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал выход из расселины. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу, которая начиналась за расселиной.

Тропа была широкой. Слишком широкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Лира не ответила. Она смотрела на тропу, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Бьорн говорил... Бьорн говорил... Бьорн говорил...» — она повторяла это про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не ошибиться. Чтобы не умереть.

II

Бьорн говорил об этом месте за день до того, как они впервые вышли на старые рудокопные тропы. Лире тогда было тринадцать, и она боялась темноты. Не той, стеклянной, маслянистой, которая живёт в зеркалах, — обычной, детской, когда кажется, что в углу комнаты кто-то стоит и смотрит. Бьорн зажёг свечу, поставил её между ними и сказал:

— Завтра мы пойдём через Ущелье. Коротким путём. Я покажу тебе место, которое нужно запомнить. Не тропу — страх. Там, на открытой полке, никто не прячется. Ни от кого. Ни от чего. Ты будешь видна, как муха на белой скатерти. А сверху — скалы. В скалах — гнёзда.

— Гнёзда? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Чьи?

— Их, — ответил Бьорн, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — стало серьёзным. — Я не знаю, как они называются. Гарпиями? Летучими собаками? Каменными палачами? Имена не важны. Важно то, что они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло. И звук. Если ты замрёшь и перестанешь дышать — они пролетят мимо. Если побежишь — услышат шаги. Если закричишь — услышат голос. Они охотятся на тех, кто боится. Не бойся — они не тронут.

— А если я всё равно буду бояться? — спросила Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом.

Бьорн смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или не умрёшь — но станешь другой. Той, кто не боится, потому что ей всё равно. Хочешь стать такой?

Она не ответила тогда. Не знала. Теперь, спустя много лет, она знала ответ. Она стала другой. Не потому, что ей стало всё равно — потому, что она научилась бояться правильно. Не убегать от страха, а использовать его. «Страх — учитель», — говорил Бьорн. «Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят».

Лира видела. Она видела следы на скалах над тропой. Длинные, глубокие царапины, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были свежими — не вчерашними, сегодняшними. Кто-то ждал их наверху. Или не ждал — но был. Какая разница?

— Лис, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкнул в сером свете. — Царапины. На высоте двадцати футов. И выше. Они идут вдоль всей полки. Не звериные — другие. Кто-то хватается за камень когтями, висит, ждёт. Потом хватается снова. Перебирается вдоль стены. Следит за тропой.

— Сколько их? — спросила Ирис. Она вышла из пещеры бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Но она не жаловалась. Она смотрела на царапины, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Следы старые. Часть стёрта ветром. Но те, что остались, ведут в обе стороны. Они окружают нас. Мы в центре. Они — по краям. Если мы пойдём вперёд — они пойдут за нами. Если вернёмся — они пойдут за нами. Они не пропустят. Они голодны.

Часть вторая. Гнёзда на скалах

III

Лира приказала выступать через четверть часа. Не потому, что была готова — потому, что ждать было нечего. Чем дольше они стояли у входа в расселину, тем больше времени у тех, кто ждал наверху, было, чтобы собраться с силами, проверить когти, размять крылья.

— Построение — колонна по два, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Носилки в центре. Щиты над головами — не для защиты от стрел, от ударов сверху. Идём быстро, но не бежим. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Раненых тащим на себе. Если твари нападут — бьём в суставы задних лап. Крылья не трогаем. Крылья — это шум. Кровь из крыльев падает на нас. Она привлекает остальных.