Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 10)

— Откуда ты знаешь? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Бьорн, — ответила Лира, и она шагнула на полку.

Первые двадцать шагов прошли в тишине. Только шаги. Только дыхание. Только скрип носилок. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Лира шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, небо. Она искала движение. Искала тени. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Лис шла второй. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел вверх, на гребни скал, на чёрные, маслянистые трещины, из которых могло вылететь что угодно. Она не боялась. Разведчики не боятся того, что видят. Они боятся того, чего не видят. А она не видела ничего. Только царапины. Только камни. Только тишину.

За Лис шла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Трое тяжелораненых — Гуннар, Сверри и Эрленд — лежали на носилках, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

На пятидесятом шаге Лис подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Запах, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Сладковатый. Приторный. Почти тошнотворный. Запах пустоты. Но не мёртвый, не выветрившийся — живой. Свежий. Горячий. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Они здесь. Наверху. Я чую их.

Лира подняла голову. На высоте двадцати футов, в расщелине, которую она не заметила с земли, что-то шевельнулось. Тень. Серая, маслянистая, почти живая. Она не пряталась — она ждала. И в этом ожидании, в этом молчании, в этом страхе, было что-то, от чего даже Лира, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была память о брате. Где теперь была пустота.

IV

Первая гарпия вылетела из расщелины, когда отряд прошёл две трети полки.

Лира услышала её за секунду до того, как тень упала на камни. Это был не рык, не вой, не крик — треск. Сухой, резкий, почти механический, как треск раскалывающегося стекла, когда трещина идёт от края до края и стекло рассыпается в пыль. Но в этом треске, в этом скрежете, в этом ожидании, было что-то живое. Человеческое. Почти разумное.

— Стоять! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Щиты вверх! Не смотреть вверх! Смотреть на меня!

Гарпия упала на них, как камень, как смерть, как забвение. Она была размером с крупного волка, но сложение её было иным — помесь ящерицы и летучей мыши, спрессованная скверной в нечто, что не могло существовать в природе, но существовало, потому что пустота не знает слова «нельзя». Кожа была серой, чешуйчатой, блестящей, как старая рогожа, пропитанная маслом. Вместо передних лап — кожистые перепончатые крылья с когтистым суставом на сгибе. Задние лапы — длинные, тонкие, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались когтями, похожими на обсидиановые осколки. Голова была плоской, без глаз — глазницы затянуты серой, маслянистой плёнкой, под которой угадывалось движение. Но пасть была огромной. Полной игл. Иглы были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми.

Гарпия не била в центр отряда — она била в край. Туда, где шли «Волки» с носилками. Её задние лапы вцепились в плечи молодого парня по имени Хальвдан — того самого, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Когти вошли в плоть, как нож в масло, и Хальвдан закричал. Не от боли — от того, что его поднимали в воздух.

— Бей! — крикнула Лис, и она метнула нож. Нож вошёл в сустав задней лапы гарпии, и тварь замерла на секунду. Её пасть раскрылась, и из неё вырвался не крик — треск. Сухой, резкий, почти невыносимый. Когти разжались, и Хальвдан упал. Он упал на камни, и его лицо — бледное, веснушчатое, почти детское — ударилось о каменную полку. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Он не закричал. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Гарпия не улетела. Она упала рядом с ним, ломая крыло, и её тело забилось в конвульсиях, царапая камни когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле. Ирис подбежала к Хальвдану, опустилась на колени, проверила пульс. Пульса не было. Только холод. Только пустота. Только память.

— Он мёртв, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор.

— Оставьте его, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он не догонит. Тащите раненых. Идём дальше.

Часть третья. Бой на грани

V

Вторая гарпия вылетела через несколько секунд. Третья — через десять. Потом они посыпались сверху, как дождь, как град, как смерть. Их были десятки. Серые, маслянистые, слепые. Они вылетали из расщелин, из трещин, из теней, и их крылья шумели не как крылья птиц — как старая, сухая кожа, которую рвут на куски, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

— Сомкнуть строй! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Носилки в центр! Щиты над головами! Бейте в суставы задних лап! Не в крылья — в суставы!

«Волки» сомкнули строй. Щиты поднялись над головами, и гарпии ударялись о них, как о стену, как о камень, как о память. Их когти скрежетали по металлу и дереву, оставляя глубокие царапины, но щиты держались. Копья «Волков» вылетали из-под щитов, целя в суставы задних лап, и когда копья попадали в цель, гарпии падали, ломая крылья, и их тела бились в агонии на камнях, мешая атаке своих же.

Лис работала ножом. Она не рубила — она колола. Коротко, резко, экономно. Каждый удар — в сустав. Каждый удар — имя. Она не знала имён гарпий, но она знала, что это — не тени. Это — живые, искалеченные скверной, но живые. И она не жалела их. Жалость — это память. А память — это смерть. Она не хотела умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от когтей слепой твари.

Ирис стояла в центре, прикрывая раненых. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она отбивалась ножом от гарпии, которая пыталась вырвать Эрленда из носилок. Нож вошёл в сустав задней лапы, и тварь замерла. Ирис добила её ударом в голову — в глазницу, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и гарпия рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

Отряд отступил к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

VI

Кульминация случилась, когда из самой высокой расщелины, на высоте пятидесяти футов, вылетела гарпия вдвое крупнее остальных. Её кожа была почти чёрной, и на груди, прямо под плоской головой, зиял старый, заживший шрам. Длинный, глубокий, похожий на след от обсидианового клинка. Кто-то уже встречался с ней раньше. Кто-то из отряда Корвуса. Кто-то, кто не смог её убить. Кто-то, кто заплатил своей памятью, своей рукой, своим именем.

Вожак не кричала — она молчала. Она падала с неба, как камень, как смерть, как забвение, и её тень — чёрная, маслянистая, почти живая — накрыла отряд. Она била не в центр — в Лиру. В ту, кто командовала. В ту, кто вела. В ту, кто не боялась.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Уходи! Пригнись! Она целится в тебя!

Лира не ушла. Не пригнулась. Не зажмурилась. Она стояла, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел на падающую тень. Она не боялась. Не могла. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Она упала на спину. Не от страха — по расчёту. Её тело упало на камни, и в тот же миг когти вожака пронеслись над её лицом, царапая воздух, оставляя в нём серые, маслянистые полосы, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Лира ударила снизу вверх — обсидиановым осколком, тем самым, который подобрала у трона. Осколок вошёл в сустав правой задней лапы вожака, и тварь закричала. Её крик был нечеловеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала рядом, ломая крыло, и её тело забилось в агонии на камнях, царапая пол когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле.