Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 11)

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Бей! В глаз! В правую глазницу! Она не видит, но чувствует! Бей!

Ирис бросилась к вожаку, упала на колени, и её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — вошёл в правую глазницу гарпии, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и тварь замерла. Её тело перестало биться. Когти разжались. Крылья обмякли. Она умерла. Или не умерла — исчезла. Или не исчезла — стала пылью. Какая разница?

— Она мертва, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Вожак мертва. Остальные... смотри!

Остальные гарпии замерли. Они висели в воздухе, хлопая крыльями, и их серые, маслянистые головы поворачивались в разные стороны, как будто они искали ту, которая командовала. Они не нападали. Они ждали. У них было время. Вечность.

— Не двигаться, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло и звук. Если мы замрём и перестанем дышать — они пролетят мимо. Если побежим — услышат шаги. Если закричим — услышат голос. Ждите. Не дышите. Не думайте. Просто ждите.

Отряд замер. Люди прижались к стене, закрыли рты и носы руками, задержали дыхание. Их сердца бились, как молоты, но они не двигались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Гарпии висели в воздухе минуту. Две. Пять. Потом одна из них, самая маленькая, развернулась и улетела в расщелину. За ней — вторая. Третья. Десятая. Они улетали не все сразу, а по одной, как будто прощались с тем местом, где умер их вожак. Их крылья шумели, как старая, сухая кожа, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

Когда последняя гарпия скрылась в расщелине, Лис выдохнула.

— Ушли, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ушли. Мы живы. Не все — но мы живы. Этого достаточно.

Часть четвёртая. Цена выживания

VII

Потери были: двое убитых. Хальвдан, молодой «Волк», который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. И Гуннар, тяжелораненый, которого твари вырвали из носилок, когда отряд сомкнул строй. Его тело нашли у стены, в луже чёрной, маслянистой воды. Лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали не голубые жилки — чёрные, маслянистые, живые. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и молодой парень по имени Орм, которого когти гарпии задели по лицу, оставив глубокие, чёрные царапины, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Сверри был в худшем состоянии. Гарпия задела его крылом, когда он лежал на носилках, и его рана вскрылась. Кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по его груди, смешиваясь с чёрной, маслянистой водой, которая стояла на полу. Скверна поднималась быстро — выше живота, выше груди, к шее. Ирис наложила жгут, влила в рот отвар, но отвар не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

VIII

Лира стояла у края полки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на тела Хальвдана и Гуннара. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале, когда она поняла, что память о брате умирает, а она ничего не может с этим сделать. Она смотрела на тела, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Хальвдан. Гуннар». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к ней. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание. — Мы не можем их похоронить, Лира. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должна запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — ведущая. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Она шагнула вперёд, к тропе, к выходу из полки, к темноте, которая ждала. Ирис двинулась за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тела Хальвдана и Гуннара остались лежать на камнях, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не исчезли. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Часть пятая. После боя

IX

Они вышли из узкой полки через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную площадку, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Ирис обработала раны Эрленда и Орма. Эрленд был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Орм сидел у стены, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Сверри был в худшем состоянии. Его рана вскрылась, и Ирис пришлось вырезать осколки раздробленного щита, которые застряли в мышцах. Она работала молча, без анестезии, без помощи — только её тонкие, бледные пальцы, только обсидиановый скальпель, только кровь, которая текла по рукам и капала на серый, маслянистый камень. Сверри не кричал. Только сжимал зубы и смотрел в небо пустыми, светлыми глазами.

— Ты будешь жить, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приказ. — Я не дам тебе умереть. Клянусь.

Сверри не ответил. Не мог. Он только кивнул — один раз, коротко, едва заметно, — и закрыл глаза. Не от боли — от облегчения. Ирис наложила повязку — чистую, белую, пропитанную мазью из сушёных трав, которых оставалось на донышке мешка. Повязка была белой, но она знала: через час она станет серой от пыли, через два — чёрной от грязи, через три — такой же, как всё вокруг. Пепельной. Мёртвой. Пустой.

X

Лира стояла у входа на площадку, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на юго-восток, туда, где за скалами, за горами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Лис подошла к ней, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в ту же сторону, на юго-восток, на перевалы, на надежду.

— Мы дойдём, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Мы дойдём, Лира. Не все — но мы дойдём. Хальвдан и Гуннар умерли не зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Лис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Мы помним. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.