Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 13)

Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу.

Тропа была узкой. Слишком узкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар подошёл к ней, остановился рядом. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала. Он смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Он принял то, что эта тропа может стать его могилой. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы пройдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Лис смотрела на него, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Она не улыбнулась — разведчики не улыбаются перед выходом. Она только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Ирис сидела у носилок, проверяя повязки на раненых. Их было трое: Сверри, Эрленд и Орм. Сверри был в худшем состоянии — его рана вскрылась во время боя с гарпиями, и скверна поднялась выше груди, к шее. Он был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Эрленд лежал рядом, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Орм был в лучшем состоянии. Молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками на лице. Гарпия задела его когтями по плечу, оставив глубокие, чёрные царапины, которые Ирис обработала мазью и замотала бинтами. Он сидел у стены, сжимая в правой руке копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не спал. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

— Ирис, — сказал Орм, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Мы дойдём? Мы правда дойдём до перевалов?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но она не могла позволить ему видеть эту усталость. Она должна была быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Дойдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Орм. Не все — но мы дойдём. Ты дойдёшь. Я обещаю.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятала. Не стыдился. Он плакал от того, что она сказала правду. Правду, которую он знал, но боялся признать.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она поднялась. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

IV

Рагнар стоял у края площадки, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

Правая рука сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

— Рагнар, — сказал Эйнар, подходя к нему. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты готов?

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Готов, — ответил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я всегда готов, Пустой. Ты знаешь. Я никогда не был не готов.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Рагнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Я знаю, — сказал Эйнар, и он положил руку на здоровое плечо Рагнара. — Я знаю, Рагнар. Ты — брат. Мы идём вместе. Всегда вместе. Клянусь.

Рагнар не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

V

Отряд выступил через полчаса. Солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — он не опирался на посох, не смотрел под ноги, не оглядывался. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

За ним шла Лис. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Эйнар заметил это, но не сказал ничего. Не хотел пугать остальных. Тени — это не враги, сказал он себе. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

За Лис шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, потому что если она остановится — отряд остановится. А если отряд остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

За Ирис шли «Волки» с носилками. Сверри, Эрленд и Орм лежали на них, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар замыкал колонну. Его правая рука сжимала меч, левая висела плетью. Он шёл медленно, тяжело, но не останавливался. Не мог. Если он остановится — за ним остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не его — всех.

---

Часть вторая. Камень, который дышит

VI

Тропа сузилась через час. Сначала она была шириной в три шага, потом в два, потом в один. Эйнар остановился, поднял руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сколько до конца?

Лис подошла к краю тропы, посмотрела вперёд. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал тропу. Она была узкой, извилистой, с осыпающимися краями. Местами она была шириной не больше плеча, и идти можно было только боком, прижимаясь спиной к холодной, шершавой скале.

— Час, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Может быть, два. Тропа обрушилась в трёх местах. Придётся перелезать. Носилки не пройдут. Раненых придётся нести на руках. Остальных — по одному.