Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 14)

Эйнар смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я пойду первым. Лис — за мной. Ирис — с ранеными в центре. Рагнар — замыкает. Носилки оставляем здесь. Раненых несём на руках. По одному. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

VII

Они двинулись дальше. Тропа сужалась, стены сходились, и воздух становился тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, сыростью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

Эйнар шёл первым, его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

Лис шла за ним. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые становились всё длиннее, всё чернее, всё маслянистее.

Ирис шла в центре, держа за руку Орма. Молодой «Волк» шёл, опираясь на неё, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он не жаловался. Не просил помощи. Он шёл, потому что если он остановится — Ирис остановится. А если Ирис остановится — отряд остановится. А остановиться сейчас означало смерть.

— Орм, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как лекарство. — Ты молодец. Ты идёшь. Не останавливайся. Не думай о боли. Думай о том, что будет после. О том, как ты снова возьмёшь в руки копьё. Как ты снова будешь сражаться. Как ты снова будешь жить. Не как память — как человек. Ты заслуживаешь этого. Мы все заслуживаем.

Орм не ответил. Не мог. Он только смотрел вперёд, на спину Эйнара, на его правую руку, которая лежала на рукояти меча, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была надежда. Тонкая, хрупкая, почти невидимая, как трещина в Первом Зеркале, но она была. Которая держала его. Которая не давала ему упасть.

VIII

Рагнар замыкал колонну. Его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его левая рука висела плетью, пальцы не двигались, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на спину Лис, на её чёрный, потрёпанный плащ, на волчью голову на нашивке. Он шёл, потому что если он остановится — умрут те, кто идёт за ним. А умирать он им не позволял.

Он не заметил, как камень под его ногой осыпался. Не услышал, как гравий посыпался в пропасть. Не почувствовал, как его нога скользнула по краю тропы. Он просто шагнул — и земля ушла из-под него.

— Рагнар! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к нему, но было поздно. Рагнар падал. Он чувствовал, как воздух свистит в ушах, как уходит земля из-под ног, как его левая рука — беспомощная, мёртвая — не может ухватиться за выступ на стене. Он падал в пустоту, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я умру. Я умру здесь. Я не увижу перевалов. Я не увижу союзников. Я не увижу дома. Я умру».

IX

Корень был чёрным, маслянистым, почти живым. Он торчал из скалы в двух-трёх метрах от тропы, изогнутый, как коготь, как клык, как память. Рагнар не увидел его — он почувствовал. Его правая рука, сжимавшая меч, вытянулась вперёд, и пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — вцепились в корень. Кожа лопнула, кровь потекла по запястью, но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — он умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от руки пустоты.

Он повис над пропастью, его ноги болтались в воздухе, и он слышал только звон в ушах и собственное дыхание. Грудь горела, сердце колотилось где-то в горле, и каждая мышца его тела кричала от напряжения. Но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

— Рагнар! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду! Я достану тебя!

Он лёг на живот на самый край тропы, свесившись вниз, и протянул правую руку. До Рагнара не хватало — полметра, не больше, но этих полметра хватило, чтобы разделить жизнь и смерть. Эйнар смотрел на Рагнара, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — ярость. Ярость на пустоту, которая пыталась забрать его друга. Ярость на корень, который мог сломаться в любой момент. Ярость на себя, который не мог достать.

— Держись, идиот! — крикнул Эйнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужен мне живым! Ты нужен нам всем! Держись!

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Он хотел помнить. Он хотел сражаться. Он хотел видеть, как этот чёртов трон разлетается на осколки. Он хотел видеть, как Эйнар улыбается. Он не видел его улыбку много дней. С тех пор, как он отдал надежду. Он хотел вернуть её. Не для него — для себя. Для всех, кто верил. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Я... — начал Рагнар, но его голос сорвался. Корень под его рукой скрипнул, и он почувствовал, как земля, в которую он врос, начала осыпаться. Он не мог больше держать. Его пальцы разжимались. Он падал.

X

Эйнар не думал. Не считал. Не вспоминал. Его тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Он не протягивал правую руку — он протянул левую культю. Сломанный протез, который Тоомас сковал много месяцев назад, который сорвался на мосту через Чёрную реку, который он не носил несколько дней, был привязан к его культе остатками ремней. Криво. Неудобно. Почти бесполезно для боя. Но обсидиан оставался обсидианом. Чёрным, маслянистым, почти живым. Он протянул его вниз, и его пальцы — которых не было — сжали воздух. Но протез был твёрдым. Он был там. И он мог держать.

— Хватайся! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — За протез! За ремни! Хватайся, я вытащу тебя!

Рагнар смотрел на него с непониманием. Протез был сломан. Ремни порваны. Обсидиановые пластины треснули. Как это могло держать его? Но в глазах Эйнара была не надежда — была уверенность. И Рагнар, повинуясь инстинкту, протянул правую руку и вцепился в протез. Пальцы встретили обсидиан — холодный, маслянистый, почти живой. Они сжались на сломанных ремнях, и Рагнар почувствовал, как его тело перестало падать.

Эйнар тянул. Он тянул изо всех сил, используя весь свой вес и силу. Его культя болела — впервые за неделю — острой, мучительной болью, и из-под ткани начала проступать голубоватый свет. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы. Он тянул не рукой — всем телом, спиной, даже зубами. Позади него Лис и Орм схватились за его сапоги, помогая держать его на тропе. Слышен был хруст — это рассыпался корень, который держал Рагнара, но он уже был на полметра ближе. Ещё секунда — и Рагнар, вместе с Эйнаром, откатился обратно на твёрдую землю.

XI

Они лежали на камнях, тяжело дыша. Эйнар — на животе, его лицо и голова лежали на сгибе правой руки. Культя пульсировала болью, и из-под ткани текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — облегчение. Он спас его. Он спас Рагнара.

Рагнар лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо. Его правая рука была разодрана в кровь — корень врезался в ладонь, оставляя глубокие, рваные раны. Но он был жив. Он был жив, потому что его правая рука держала протез, а протез держал Эйнар. Он смотрел на свои пальцы — они дрожали, но они были. Они были живы. Он не умер. Он выжил.

— Ты идиот, — сказал Рагнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Ты мог умереть. Ты мог сорваться вместе со мной. Ты мог исчезнуть. Ты мог стать пылью. Зачем ты полез? Зачем ты рисковал? Зачем ты не бросил меня?