Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 16)

— Ты не спишь, — сказал Рагнар. Он стоял в трёх шагах, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Не сплю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не могу. Слишком много шума.

— Шума? — переспросил Рагнар, и он подошёл ближе, остановился рядом. — Здесь нет шума. Только ветер. Только тишина. Ты слышишь что-то, чего не слышу я?

— Я слышу имена, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свои руки. — Тех, кого мы потеряли. Хальвдана. Гуннара. Орма. Тех, кто умер, чтобы мы могли жить. Я не хочу забывать их. Я не хочу, чтобы они исчезали. Я хочу, чтобы они помнили. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. И этого достаточно.

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Ты — хороший командир, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Не лучший — но хороший. Ты не боишься умереть. Ты боишься забыть. Это правильно. Это — единственное, что отличает нас от пустоты. Память. Не меч. Не сталь. Не имя. Память. Ты помнишь. И этого достаточно.

XVII

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому. Война не кончена. Но этот бой — выигран.

---

Часть четвёртая. Цена выживания

XVIII

Потери были: один убитый — Орм, молодой «Волк», который шёл с ними до самого конца. Его тело так и не нашли — оно упало слишком глубоко, в ту самую пропасть, которую они пересекали. Ирис сказала, что он умер мгновенно — не от скверны, не от ран, от падения. Это было почти милосердием. Почти. Но не совсем.

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и Рагнар. Сверри был без сознания, его рана вскрылась, и скверна поднялась выше груди, к шее. Ирис обработала её, влила в рот последний отвар из сушёных трав, но он не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что умирает. Он знал, что его память умирает вместе с ним. Он знал, что он станет пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

XIX

Эйнар стоял у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрел на тела. На те, что лежали у стены. На те, что упали в пропасть. На те, что умирали у него на глазах. Он не плакал. Не мог. Слёзы высохли ещё в Тронном зале. Он смотрел на них, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри. Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри». Он повторял их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к нему. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Мы не можем их похоронить, Эйнар. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должен запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — командир. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Орм, сын Олафа. Сверри, сын Олафа. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Он шагнул вперёд, к тропе, к выходу из площадки, к темноте, которая ждала. Ирис двинулась за ним. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тела остались лежать на камнях, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не исчезли. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

XX

Они вышли из узкой полки через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную дорогу, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Рагнар шёл рядом с Эйнаром, его правая рука была перевязана, но он не жаловался. Не мог. Жаловаться было некому. И незачем. Он смотрел на тропу впереди, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Мы дойдём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы дойдём, Пустой. Не все — но мы дойдём. Орм и Сверри умерли не зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что Рагнар сказал правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Рагнар. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Мы помним. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

Он повернулся к отряду. Люди стояли у стены, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но они не жаловались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы выступаем через час, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока мы ещё можем. Мы идём к перевалам. К союзникам. К дому. Мы не сдаёмся. Клянётесь?

— Клянусь, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкнул.

— Клянусь, — сказал Рагнар, и он поднял меч.

— Клянусь, — сказала Ирис, и она сжала руку Эйнара крепче.

— Клянусь, — сказали остальные «Волки», и их голоса слились в один, как память, как имя, как надежда.

XXI

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Эйнар стоял у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.