Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 18)

И он увидел кости.

III

Они лежали везде. Не грудами — слоями. Как будто кто-то аккуратно, почти с любовью, уложил их на пол, на стены, на каменные выступы. Черепа, ребра, берцовые кости, позвонки. Некоторые были целыми, другие раздробленными, третьи — рассыпавшимися в пыль при малейшем прикосновении. Они были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми. Как будто скверна въелась в них много лет назад и не собиралась уходить.

Эйнар не отступил. Он смотрел на кости, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Узнавание. Он знал, что это за кости. Он знал, чьи они были. Он знал, почему они здесь.

Он опустился на корточки, протянул руку к ближайшему черепу. Пальцы коснулись серой, маслянистой поверхности, и он почувствовал не холод — память. Не свою — чужую. Тысячи голосов, миллионы, слитые в один. Они не пели, не шептали, не плакали. Они просто были. Как камни. Как пепел. Как имена, которые исчезают, но не хотят забываться.

— Я знаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вы ждали. Я знаю, что вы не ушли. Вы остались, чтобы помнить. Или чтобы быть помнимыми. Я запомню вас. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я запомню. Клянусь.

Кости не ответили. Они не могли. Они были мёртвыми. Или не мёртвыми — но молчащими. Какая разница?

Он поднялся и пошёл обратно, к выходу, к отряду, к тем, кто ждал. Его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

IV

Он вышел из пещеры, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Но в этом тепле, в этом свете, в этом ожидании, не было ничего, кроме усталости. Та же, что у него. Та же глубокая. Та же тяжёлая.

— Там безопасно, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы можем заночевать внутри. Костры разжигать не будем — дыма нечем вытягивать. Но сухо. Тепло. И тихо. Идём.

Лис не спрашивала, что он там видел. Она знала. Разведчики знают, когда их командир видит что-то, что не хочет показывать. Она только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

Отряд втянулся в пещеру. «Волки» шли молча, их шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, каждый звук казался громом, выстрелом, криком. Носилки скрипели, раненые стонали, Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Но они шли. Они шли, потому что если они остановятся — они умрут. А умирать они не хотели. Не здесь. Не сейчас. Не в этой пещере.

Когда все вошли, Эйнар остановился у входа и посмотрел на восток. Там, за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

---

Часть вторая. Внутренний зал

V

Внутренний зал был не таким, как казался с входа. Он был больше. Гораздо больше. Куполообразный потолок поднимался на высоту пяти человеческих ростов, и в нём, в этой глубине, в этом ожидании, терялся свет. Стены были не гладкими — шершавыми, с глубокими царапинами, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были старыми, почти стёртыми, но они были. Они были везде. На стенах, на полу, на потолке. Как будто кто-то пытался вырваться из этой пещеры, царапая камень, пока не сломал когти. Пока не сломал пальцы. Пока не сломал себя.

Ирис обошла зал, проверяя стены. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она проверяла стены, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Здесь есть вода, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В дальней стене. Капает. Медленно. Тяжело. Как падают камни, как падают слёзы, как падает память, когда некому её держать. Вода чистая. Можно пить.

— Хорошо, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Наберите воды. Напоите раненых. Остальные — разбить лагерь. Костры не разжигать — дыма нечем вытягивать. Жмёмся друг к другу, спим в доспехах. Часовые — Лис, Рагнар и я. Сменяемся через три часа.

«Волки» расселись по стенам, кто-то достал сухари, кто-то фляги с водой. Ирис обработала раны Сверри, Эрленда и Орма. Скверна не пошла дальше — отвары помогли. Но она не ушла. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Лис стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал темноту снаружи. Она искала движение. Искала погоню. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Рагнар сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем. Правая рука сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

VI

Эйнар стоял в центре зала, глядя на кости. Они были везде. На полу, на стенах, на каменных выступах. Некоторые были целыми, другие раздробленными, третьи — рассыпавшимися в пыль при малейшем прикосновении. Они были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми. Как будто скверна въелась в них много лет назад и не собиралась уходить.

Он опустился на корточки, протянул руку к ближайшему черепу. Пальцы коснулись серой, маслянистой поверхности, и он почувствовал не холод — память. Не свою — чужую. Тысячи голосов, миллионы, слитые в один. Они не пели, не шептали, не плакали. Они просто были. Как камни. Как пепел. Как имена, которые исчезают, но не хотят забываться.

— Кто они? — спросил Рагнар. Он стоял в трёх шагах, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он смотрел на кости, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был не страх — вопрос. — Кто они, Пустой? Ты знаешь?

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Знание.

— Я не знаю имён, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я знаю, кто они. Они — первые. Те, кто жил здесь до Корвуса, до Стекла, до пустоты. Они нашли что-то в этих горах. Что-то, что не было камнем. Что-то, что было памятью. И они пришли сюда, чтобы умереть. Чтобы не выпустить это наружу. Они закрыли себя в этой пещере. И остались здесь. Навсегда.

— Как они умерли? — спросила Лис. Она подошла к нему, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел на кости, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, был не страх — уважение. — Они умерли от голода? От жажды? От скверны? Что их убило, Пустой?

Эйнар смотрел на кости, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что должен был сказать. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Они убили друг друга, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Они не могли уйти. Они не могли остаться. Они не могли быть вместе. Они не могли быть порознь. Голоса в их головах говорили им, что они должны сделать. И они сделали. Они перебили друг друга. А потом те, кто выжил, завалили вход. И умерли. От голода. От жажды. От того, что не могли больше слышать голоса. Они закрыли себя здесь. Чтобы голоса не вышли наружу. Чтобы никто больше не услышал их.

VII

Ирис слушала его, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он сказал правду. Правду, которую она знала, но боялась признать.