Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 19)
— Это ужасно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Они убили себя, чтобы спасти других. Они пожертвовали собой, чтобы никто не услышал голосов. Они... они были героями. Или не героями — но они были людьми. Людьми, которые не сдались. Людьми, которые не дали пустоте вырваться. Они заслуживают того, чтобы их помнили.
— Они будут помнимы, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я запомню их. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я запомню их. Клянусь.
Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впиталась в кожу, в память, в имя. Он не стряхнул её — она сама стекла с его пальцев, как вода, как время, как забвение.
---
Часть третья. Рассказ старого ущелья
VIII
Лира сидела у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел на кости.
Ирис подошла к ней, села рядом. Молча. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.
— Ты знаешь, что это за место? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Ты знаешь, что здесь случилось? Ты помнишь?
Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — память. Она вспоминала. Не всё — достаточно. Бьорн. Его голос. Его руки — грубые, сильные, с мозолями на ладонях. Как он вёл её по этой тропе много лет назад, когда она была ещё девчонкой и боялась темноты. «Запомни это место, — сказал он тогда, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Если когда-нибудь понадобится уйти быстро — не ищи дорог, ищи щелей. Здесь, в Ущелье, есть старые рудокопные тропы. Они опасные — обвалы, хищники, — но короткие. Я покажу тебе один раз. Запомни». Она запомнила.
— Я помню, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я помню, что говорил Бьорн. Он рассказывал мне об этом месте. О том, что случилось здесь. Он сказал: «Это — пещера костей. Здесь умерли те, кто не хотел, чтобы голоса вышли наружу. Они закрыли себя здесь. И остались. Навсегда».
IX
Она начала рассказывать. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Она рассказывала не историю — она вспоминала. Вспоминала то, что Бьорн говорил ей много лет назад. Вспоминала то, что почти забыла. Вспоминала то, что теперь, глядя на эти кости, снова становилось живым.
— Это было до Корвуса, — сказала она, и её голос стал твёрже, почти стальным. — До Стекла. До пустоты. Здесь, в этих горах, жил народ. Они добывали руду. Они строили дома. Они растили детей. Они жили, как живут люди. А потом они нашли что-то. Что-то, что не было камнем. Это была жила. Не металла — памяти. Застывшей памяти. Они копнули слишком глубоко, и они наткнулись на неё. И она заговорила.
Ирис слушала, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не тревога — внимание. Она не перебивала. Она слушала.
— Сначала они думали, что это голоса богов, — продолжала Лира, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Они молились им. Они приносили жертвы. Они строили алтари. Но голоса не были богами. Они были тем, что осталось после того, как всё живое ушло. Они были памятью мёртвых. Они хотели не молитв — они хотели быть услышанными. Но люди не могли их слышать. Они могли только чувствовать. И это сводило их с ума.
X
Она замолчала. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Понимание.
— Что случилось потом? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.
Лира смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не боль — память.
— Они не могли уйти, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Они не могли остаться. Они не могли быть вместе. Они не могли быть порознь. Голоса в их головах говорили им, что они должны сделать. И они сделали. Они перебили друг друга. А потом те, кто выжил, завалили вход. И умерли. От голода. От жажды. От того, что не могли больше слышать голоса. Они закрыли себя здесь. Чтобы голоса не вышли наружу. Чтобы никто больше не услышал их.
XI
Лис смотрела на неё, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — была не усталость — уважение. Она не перебивала. Она слушала.
— Это была не пустота, — сказала Лира, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как откровение. — Не та, которую мы знаем. Не та, которая живёт в зеркалах. Другая. Древняя. Та, что была здесь задолго до того, как люди пришли в эти горы. Та, что ждала. У неё было время. Вечность. И она всё ещё здесь. Не в этой пещере — в этом ущелье. В этих камнях. В этой памяти. Мы ходим по ней каждый день, каждый час, каждую минуту. Мы дышим ею. Мы не знаем этого, но мы чувствуем. И она ждёт. У неё есть время. Вечность.
XII
Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира сказала правду. Правду, которую она знала, но боялась признать.
— Это ужасно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Это ужасно, Лира. Что мы идём по этому месту. Что мы дышим этой памятью. Что мы не можем уйти. Что мы не можем остаться. Что мы не можем быть вместе. Что мы не можем быть порознь. Мы как они, Лира. Мы как те, кто умер здесь. Мы не можем уйти. Мы не можем остаться. Мы не можем быть вместе. Мы не можем быть порознь. Мы как они.
Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Ирис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.
— Мы не они, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не они, Ирис. Они сдались. Мы — нет. Они закрыли себя здесь. Мы — идём дальше. Они убили друг друга. Мы — спасаем друг друга. Они забыли, зачем они здесь. Мы — помним. Мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.
---
Часть четвёртая. Ночное спокойствие
XIII
Ночь опустилась на пещеру быстро, как опускается крышка гроба. Небо снаружи стало чёрным, маслянистым, без звёзд, без луны, без надежды. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании, было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали во сне.
Костры не разжигали — дыма нечем вытягивать. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.
Ирис сидела у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Эйнара, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не усталость — тревога.
— Эйнар, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты не спишь. Ты никогда не спишь. Ты должен отдохнуть. Ты не можешь идти дальше без отдыха. Ты нужен нам живым. Ты нужен нам всем. Спи, Эйнар. Я посторожу.
XIV
Он не ответил. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.
— Я не могу спать, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Слишком много шума.