Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 21)

За ним шла Лис. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые больше не прятались — они стояли открыто, чёрные, маслянистые, почти живые, и смотрели на проходящих мимо людей пустыми, светлыми глазами. Они не нападали. Не прятались. Просто смотрели.

— Они не трогают нас, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось удивление. — Они... боятся? Или не боятся — но не нападают. Какая разница?

— Они не нападают, потому что ты не боишься, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боишься — они не трогают. Мы не боимся — они не тронут. Или не не тронут — но попытаются. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она пошла дальше.

XXI

Они вышли из ущелья через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную дорогу, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Рагнар шёл рядом с Эйнаром, его правая рука сжимала меч, левая висела плетью. Он смотрел на тропу впереди, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Мы дойдём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы дойдём, Пустой. Не все — но мы дойдём. Те, кто умер здесь, не умерли зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что Рагнар сказал правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Рагнар. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

XXII

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Эйнар стоял у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали тех, кто лежит в этой пещере. Не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали Орма. Не вспомню, как звали Сверри. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XXIII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказал он, и его голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XXIV

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Но он не знал этого. Не хотел знать. Знал только, что он выжил. Что Лира выжила. Что они всё ещё идут. Этого достаточно.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 45

ГЛАВА 46. УТРЕННЯЯ АТАКА

Часть первая. Серый рассвет

I

Они вышли из Пещеры костей, когда солнце едва коснулось гребней гор. Не рассвет — скорее, обещание рассвета: бледная, болезненная желтизна на востоке, которая не грела, не освещала, не дарила надежды. Она просто была. Как напоминание о том, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Эйнар ушёл вперёд, к перевалам, с Лис и Рагнаром, а они — Лира, Ирис и остатки отряда «Волков» — брели по его следу, и каждый шаг давался с трудом, как будто ноги вязли в смоле, как будто сами камни не хотели отпускать их.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — был прикован к тропе. Она не смотрела по сторонам. Не могла. Если она отведёт взгляд, если посмотрит на скалы, на небо, на бесконечную серую пустоту, которая окружала их со всех сторон, она может потерять дорогу. А потерять дорогу сейчас означало смерть. Не её — всех. Тех, кто шёл за ней. Тех, кто верил ей. Тех, кто надеялся на неё.

Она чувствовала их за спиной. Тяжёлое дыхание, скрип носилок, сдержанные стоны раненых. Сверри — тот, чьё имя она повторяла про себя, как заклинание, чтобы не забыть, — лежал на носилках без сознания, его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна поднималась выше груди, к шее. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память. Эрленд, молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками, которые теперь казались пятнами грязи на его бледном лице, бредил во сне. Он шептал что-то о доме, о матери, о тёплом хлебе, который она пекла по утрам. Орм шёл сам, прижимая к груди сломанное копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — смотрели в никуда. Он не жаловался. Не просил помощи. Он просто шёл, потому что если он остановится — умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

Ирис замыкала колонну. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже от высушенных трав и мазей — были сжаты в кулаки. Она проверяла раненых на ходу, меняла повязки, вливала в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Она не думала о себе. Не могла. Если она начнёт думать о себе, о своей боли, о своём страхе, она перестанет быть той, кем должна быть. А должна она быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.