Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 23)

— Иди! — ответил Рагнар, и он шагнул вперёд, поднимая щит. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель. — Иди, Лис! Я задержу их!

Лис побежала. Её ноги несли её быстро, почти бесшумно, и в этой скорости, в этой ярости, в этой безнадёжности было что-то, от чего даже стрелки на скалах замерли на мгновение, не успев перезарядить арбалеты. Она добежала до правого склона, вскочила на выступ, и её нож блеснул в сером свете, как чёрная молния. Первый стрелок упал, его горло было перерезано, и кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по камням, смешиваясь с серой, маслянистой пылью.

Второй стрелок. Третий. Четвёртый. Лис работала быстро, безжалостно, как машина, как тень, как память, которая не хочет умирать. Она не считала убитых. Не могла. Если начнёт считать — она сойдёт с ума. А сходить с ума она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не от счёта.

VI

Лира сражалась в центре площадки, прикрывая носилки с ранеными. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к скалам, к стрелкам, которые продолжали стрелять. Она не знала, сколько их осталось. Не знала, выживут ли они. Не знала, увидит ли завтрашний закат. Знала только, что она должна защищать. Тех, кто лежал на носилках. Тех, кто не мог защитить себя. Тех, кто верил ей.

Стрела пролетела мимо её лица, царапая щёку. Она не почувствовала боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Она уклонилась, пригнулась, и вторая стрела вонзилась в камень в том месте, где только что была её голова. Она не остановилась. Не замерла. Она продолжала двигаться, прикрывая раненых, отбивая стрелы обломком копья, который подобрала с земли.

— Орм! — крикнула она, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прикрой Сверри! Я не могу быть везде!

Орм кивнул. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и он сжимал в правой руке сломанное копьё. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не боялся. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить. Он шагнул вперёд, заслоняя носилки, и его копьё блеснуло в сером свете, отражая стрелу, которая летела прямо в грудь Сверри.

— Я прикрою, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не дам ему умереть. Клянусь.

VII

Ирис была в центре схватки. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она работала. Перевязывала раненых, вливала в рты последние отвары, зажимала раны, из которых текла кровь. Она не смотрела на стрелки. Не смотрела на скалы. Она смотрела на своих. На тех, кто нуждался в ней. На тех, кто верил ей. На тех, кто не мог выжить без неё.

Она не заметила, как один из наёмников спустился со скалы. Он был высоким, широкоплечим, с бледным лицом и пустыми, светлыми глазами. В руке он держал меч — длинный, прямой, с узким долом посередине. Он не кричал. Не приказывал. Он просто шёл к ней. К носилкам. К Сверри, который лежал без сознания, и его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Сзади! Берегись!

Ирис обернулась. Наёмник был в двух шагах. Его меч был поднят для удара. Он целился не в неё — в Сверри. Он хотел добить раненого. Он хотел, чтобы они страдали. Он хотел, чтобы они знали, что их защита бесполезна.

---

Часть третья. Мгновение выбора

VIII

Ирис не думала. Не считала. Не вспоминала. Её тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Она выхватила нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носила с Терновой Гривы. Нож был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые она не могла заточить, потому что у неё не было точильного камня. Но она держала его. Она держала его, потому что если она выпустит нож — она выпустит себя. А выпускать себя она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим наёмником.

Она бросилась вперёд. Не в сторону — навстречу. Её тело двигалось быстрее мысли, быстрее памяти, быстрее имени. Она ударила снизу вверх, целя в то место, где доспехи расходились. Там, где кожа была открыта. Там, где удар был смертельным.

Нож вошёл в тело наёмника, как нож в масло. Он не закричал. Не застонал. Не попытался защититься. Он просто замер. Его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились. В них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Он смотрел на Ирис, и в его взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего даже Ирис, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

Он упал. Его тело ударилось о камни, и из раны, из этой глубины, из этого ожидания, потекла кровь. Тёмная, густая, почти чёрная. Она смешивалась с серой, маслянистой пылью, превращаясь в нечто липкое, почти живое. Наёмник лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо, и его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — были открыты. Он не дышал. Он был мёртв.

Ирис смотрела на него. На свои руки. На нож, который был зажат в её правой руке. Нож был красным. Кровь текла по лезвию, по рукояти, по её пальцам. Она не чувствовала её. Не чувствовала ничего. Только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — осознание. Она только что убила человека. Не тень. Не двойника. Не пустоту. Человека. Живого. Тёплого. С именем, с лицом, с памятью.

Она убила его.

IX

Мир вокруг неё замер. Схватка продолжалась, но Ирис не слышала её. Не видела. Не чувствовала. Она стояла над телом наёмника, и её руки дрожали. Нож выпал из пальцев, звякнул о камень, и этот звук — тонкий, болезненный, почти невыносимый — вернул её в реальность.

Она опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на свои руки. На кровь. На лицо человека, которого она убила. Его глаза были открыты, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Она не знала, как его зовут. Не знала, был ли у него дом, семья, дети. Не знала, почему он оказался здесь, в этом ущелье, с этим мечом, с этой целью. Она знала только одно: она убила его. И это изменило её.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ирис, ты жива? Ты ранена?

Ирис подняла голову. Лира стояла в трёх шагах, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к ней. В нём, в этой глубине, в этом ожидании, была тревога. Не страх — тревога. Она не знала, что случилось. Она видела только, что Ирис упала на колени. Что она не двигается. Что она смотрит на свои руки.

— Я... — начала Ирис, но её голос сорвался. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла дышать. Она смотрела на свои руки, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я убила человека. Я убила человека. Я убила человека». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы не сойти с ума.

X

Схватка затихала. Лис и Рагнар добивали последних наёмников на скалах. «Волки» сомкнули строй, отбивая последние атаки. На площадке лежали тела — и свои, и чужие. Кровь смешивалась с пылью, превращаясь в серую, маслянистую грязь. В воздухе пахло железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом воздухе, ждала, слушала, запоминала.

Лис спустилась со скалы, её лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание.

— Потери, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Один убитый — молодой «Волк» по имени Бьорн. Стрела попала в шею. Умер мгновенно. Трое легко ранены — царапины, ушибы. Двое тяжело ранены — Сверри и Эрленд. Скверна поднялась. Ирис... Ирис не в порядке.

Лира подошла к Ирис, опустилась на корточки рядом с ней. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она смотрела на Ирис, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — понимание. Она знала, что чувствует Ирис. Она сама прошла через это. Не так давно. Не в этом бою — в другом. Когда она впервые убила человека. Когда она поняла, что жизнь — это не только спасение. Что иногда она — это смерть.