Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 20)

— Шума? — переспросила Ирис, и она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была тревога. Не страх — тревога. — Здесь нет шума. Только тишина. Только ветер. Только дыхание. Ты слышишь что-то, чего не слышу я?

— Я слышу их, — ответил он, и он посмотрел на свои руки. На правую — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. На левую культю — обнажённую, замотанную в грубую ткань. — Тех, кто лежит здесь. Их голоса. Они не говорят — они молчат. Но я слышу их молчание. Оно громче любого крика. Оно громче любой песни. Оно громче любой пустоты. Они хотят, чтобы их помнили. И я помню. Я помню всех. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я помню.

XV

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Тогда я посижу с тобой, — сказала она, и она села рядом, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Но она сидела рядом. И её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

— Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как благодарность.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она сжала его руку крепче. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

XVI

В полночь, когда луна скрылась за облаками и стало темно, как в Нижнем Колодце, как в пустоте, как в конце всего, Лис стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в темноту снаружи. Она не спала. Разведчики не спят, когда чувствуют опасность. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть. Она знала это. Она помнила это. Она жила с этим.

Она не знала, что заставило её обернуться. Может быть, звук. Может быть, движение. Может быть, чувство, что кто-то смотрит на неё. Она обернулась — и увидела тень. Она стояла в центре зала, у груды костей, и не двигалась. Чёрная, маслянистая, почти живая. Она не была человеком — она была тенью. Тенью, которая забыла, что она — тень. Тенью, которая ждала.

Лис не закричала. Не позвала на помощь. Не вытащила нож. Она замерла. Как учил Эйнар. Как учат разведчиков в первый же день. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только смотрела. И ждала.

Тень не двигалась. Она стояла у груды костей, и её руки — длинные, тонкие, бледные — были вытянуты вперёд, как будто она пыталась коснуться черепа, который лежал у её ног. Но она не касалась его. Она просто стояла. И ждала.

А потом она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XVII

Лис не рассказала никому о том, что видела. Она знала, что если она расскажет — они не смогут спать. А они должны были спать. Они должны были отдыхать. Они должны были идти дальше. Она не хотела быть той, кто лишит их отдыха. Она хотела быть той, кто защитит их. Даже если для этого нужно было молчать. Даже если для этого нужно было лгать. Даже если для этого нужно было умереть. Она будет молчать. Она будет лгать. Она будет умирать. Она — разведчица. Её дело — защищать. Даже ценой правды.

Она подошла к Эйнару, когда луна снова выглянула из-за облаков. Он сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и его глаза были закрыты. Он не спал — он отдыхал. Но когда она подошла, он открыл глаза. Посмотрел на неё. Его глаза — серые, усталых, с красными прожилками на белках — были живыми. Не пустыми. Не светлыми. Не с точечными зрачками. Живыми.

— Что-то случилось? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Ничего, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Просто проверяла. Всё тихо. Можно спать.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он закрыл глаза. — Спи, Лис. Ты заслужила отдых.

Она не ответила. Только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

---

Часть пятая. Цена выживания

XVIII

Ночь прошла тихо. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком... мёртво. Ни звуков, ни движений, ни теней. Только дыхание спящих. Только капли воды, падающие в дальней стене. Только тишина. Которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Утром, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла, отряд проснулся. Люди выходили из пещеры, их лица были бледными, почти прозрачными в сером свете, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

Ирис обработала раны Сверри, Эрленда и Орма. Сверри был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Эрленд бредил во сне, и его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Орм сидел у стены, его лицо было бледным, почти прозрачным, и он сжимал в правой руке сломанное копьё. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не спал. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

— Ирис, — сказал Орм, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Мы дойдём? Мы правда дойдём до перевалов?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но она не могла позволить ему видеть эту усталость. Она должна была быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Дойдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Орм. Не все — но мы дойдём. Ты дойдёшь. Я обещаю.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что она сказала правду. Правду, которую он знал, но боялся признать.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она поднялась. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

XIX

Эйнар стоял у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрел на восток. Там, за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Лис подошла к нему, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в ту же сторону, на восток, на перевалы, на надежду.

— Мы дойдём, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Мы дойдём, Эйнар. Не все — но мы дойдём. Те, кто умер здесь, не умерли зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что она сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

XX

Отряд выступил через час. Солнце поднялось выше гор, но не принесло тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — он не опирался на посох, не смотрел под ноги, не оглядывался. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя молчала. Она не пульсировала. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Он не знал, что это значит. Не знал, хорошо это или плохо. Знал только, что они идут. Что они живы. Что они помнят. Этого достаточно.