Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 15)

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты.

— Потому что ты — мой брат, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не бросил его. От того, что он был жив. От того, что он — не ошибка, не исключение, не то, чего не должно было быть.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, Пустой. Я... я не ожидал. Я думал, ты убьёшь меня. Я думал, ты обрадуешься. Я думал, ты — такой же, как я. Но ты — другой. Ты — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Ты помнишь. Ты — надежда. Не для меня — для них. Для Лиры. Для Ирис. Для Лис. Для всех, кто ждёт. Для всех, кто надеется. Для всех, кто не сдаётся. Ты — надежда, Эйнар. Не теряй её.

— Не потеряю, — ответил Эйнар, и он поднялся. Ноги дрожали, спина болела, культя пульсировала. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял. — Мы идём дальше. Сейчас. Пока мы живы. Пока мы помним. Пока мы не сдаёмся. Идём.

---

Часть третья. После падения

XII

Ирис подбежала к Рагнару, опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на его руки, на глубокие, рваные раны, которые оставил корень, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Твоя рука, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Она разодрана. Кровь не останавливается. Скверна может проникнуть через раны. Дай я перевяжу.

Рагнар смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что его рука может быть потеряна. Он знал, что скверна может подняться выше. Он знал, что он может стать пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Перевяжи, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Но не останавливайся. Мы должны идти. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Хорошо, — сказала она, и она достала из сумки бинты — последние, которые оставались на донышке мешка. — Я перевяжу. И мы пойдём. Вместе. Все вместе. Мы не сдаёмся. Клянусь.

XIII

Лис подошла к Эйнару, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел на тропу впереди. Она не спрашивала, что случилось. Она видела. Она знала. Она помнила. Разведчики не спрашивают — они смотрят. И они помнят.

— Тропа сужается, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Впереди — обвал. Камни лежат ровно, слишком ровно, как будто их кто-то положил. Или не положил — но они там. Какая разница? Мы не можем пройти с носилками. Раненых придётся нести на руках. Орм — самый лёгкий. Я возьму его. Сверри — тяжёлый. Его понесёшь ты, Пустой. Или Рагнар. Или кто-то из «Волков». Но мы должны пройти. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что она сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы идём. Я возьму Сверри. Лис — Орма. Рагнар — Эрленда. Остальные — прикрывают. Мы не останавливаемся. Мы не ждём. Мы не боимся. Идём.

XIV

Отряд двинулся дальше. Эйнар нёс Сверри на плечах, его тело было безжизненным, как мешок, и его лицо — бледное, почти белое, с чёрными, маслянистыми жилками под кожей — было неподвижным. Он не стонал. Не жаловался. Он просто был. Как память. Как имя. Как пустота.

Эйнар шёл первым, его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не чувствовал усталости. Не мог. Надежды нет, усталости — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Лис шла за ним, неся Орма. Молодой «Волк» был лёгким, почти невесомым, и его дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Он не спал — он ждал. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар шёл последним, неся Эрленда. Его правая рука была перевязана, но он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

XV

Тропа расширилась через час. Каменная полка превратилась в широкую, ровную площадку, и на ней, на сером, маслянистом камне, они разбили привал. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

Эйнар сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы он чувствовал. Он не смотрел на неё. Не хотел знать, что там, под повязкой. Боялся, что увидит не культю — пустоту.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Сверри. Не вспомню, как звали Эрленда. Не вспомню, как звали Орма. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала них. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XVI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у края площадки, глядя в темноту. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Он смотрел на свои руки. На правую — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. На левую культю — обнажённую, замотанную в грубую ткань, пропитанную мазью, которой больше не было. Он знал: через несколько часов повязка пропитается потом и грязью. Через день — чёрной, маслянистой влагой. Через два — скверна поднимется выше плеча. А через три — он начнёт забывать имена. Сначала чужие, потом свои. Он не знал, сколько у него осталось времени. Может быть, неделя. Может быть, три дня. Может быть, завтрашний день станет последним, когда он ещё помнит, зачем пришёл в это ущелье.