Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 12)

Она повернулась к отряду. Люди сидели у стены, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но они не жаловались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы выступаем через час, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока гарпии не вернулись. Пока мы ещё можем. Мы идём к перевалам. К союзникам. К дому. Мы не сдаёмся. Клянётесь?

— Клянусь, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкнул.

— Клянусь, — сказал Рагнар, и он поднял меч.

— Клянусь, — сказала Ирис, и она сжала руку Лиры крепче.

— Клянусь, — сказали остальные «Волки», и их голоса слились в один, как память, как имя, как надежда.

XI

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Лира стояла у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ей на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось плеча Лиры, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Лире стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответила Лира, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали брата. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Лира не ответила. Только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Лиру, на её спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказала она, и её голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIII

Лира не спала до рассвета. Сидела, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала у трона, — и смотрела на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Ирис спала рядом, положив голову ей на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала её. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Лира знала, что впереди — ещё бои. Ещё потери. Ещё имена, которые нужно будет запомнить. Она знала, что не все дойдут. Знала, что её память умирает каждый день, каждый час, каждую минуту. Но она знала и другое: она — Волчица. Волчицы не сдаются. Волчицы помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волчицы помнят. Это — её имя. Её плата. Её надежда.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 43

ГЛАВА 44. ПАДЕНИЕ РАГНАРА

Часть первая. Тропа, которая не прощает

I

Эйнар проснулся от того, что левая культя болела. Не привычной, тупой ноющей болью, которая стала почти частью его — как дыхание, как биение сердца, как тяжесть памяти. Боль была другой: острой, пульсирующей, почти живой. Она просыпалась вместе с ним, как зверь, который сворачивается клубком в его плече, и теперь, когда он открыл глаза и увидел серое, предрассветное небо, этот зверь натянул свои мышцы, готовясь к новому дню.

Он сел на лежанке, глядя на угли догорающего костра. Лагерь разбили на узкой, каменной площадке, вжатой в склон скалы, как муху в стену. Со всех сторон их окружал камень: серый, шершавый, влажный. Справа — обрыв, который уходил в утреннюю дымку, и дна не было видно. Слева — стена, такая же серая и влажная, с чёрными, маслянистыми прожилками, которые сочились из трещин, как гной из старой раны. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этих стенах, ждала, слушала, запоминала.

Правая рука, перевязанная чистой, но уже посеревшей тканью, лежала на стальном мече. Меч был чужим — Рагнар отдал его Эйнару перед тем, как они разделились. «Мой меч убил сотню врагов, — сказал тогда Рагнар, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. — Он умеет убивать. А твой обсидиан умеет только помнить. Возьми». Эйнар взял. Не потому, что верил в сталь. Потому, что верил в Рагнара.

Он провёл пальцем по лезвию — машинально, в сотый раз, — проверяя, не осталось ли на нём пыли. Пыли не было. Только холод. Только пустота. Только ожидание. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя, обнажённая, замотанная в несколько слоёв грубой, пропитанной чем-то чёрным и маслянистым ткани, пульсировала. Впервые за несколько дней. Ирис сменила повязку вчера вечером, перед тем как они разбили лагерь. Мазь кончилась, и она просто пропитала ткань водой из последней фляги, чтобы смыть грязь и засохшую кровь. «Я не знаю, что с ней, — сказала она тогда, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Она не болела несколько дней. Я думала, скверна ушла. А теперь она вернулась. Или не вернулась — но она здесь. Ждёт. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память».

Эйнар не ответил ей тогда. Не ответил и сейчас. Он смотрел на свою культю, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Ты не отдал её, — говорил ему чей-то голос. Голос, который он слышал в Тронном зале, когда двойник исчезал в зеркале. Голос лорда Эрика. Или не Эрика — его тени. Или не тени — пустоты. Какая разница? — Ты не отдал её Хозяину зеркал. Ты отдал надежду. А боль осталась. Боль не уходит, Пророк. Она ждёт. У неё есть время. Вечность».

Эйнар закрыл глаза. Открыл. Встал. Ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

II

Лис стояла у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в серую, предрассветную муку, туда, где тропа уходила в скалы. Она не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть. Она знала это. Она помнила это. Она жила с этим.