Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 8)

Ирис обняла её. Крепко. Почти до боли. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — вцепились в спину Лиры, и она чувствовала, как та дрожит. Мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Ты идиотка, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ругательство. — Ты могла умереть. Ты могла исчезнуть. Ты могла стать пылью. Зачем ты полезла на этот мост первой? Зачем не подождала?

— Потому что я должна была проверить, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я послала кого-то другого — он мог бы упасть. А упасть я не могла. Я — ведущая. Моё дело — проверять. Даже если это опасно. Даже если это смертельно. Даже если я умру. Я проверю. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она уходила вверх, в скалы, в темноту. И в этой темноте, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Нам нужно найти место для привала. Скоро стемнеет. А в темноте хищники опаснее. Нужно успеть.

Часть пятая. Ночной привал

XIII

Они нашли место для привала через час. Это была небольшая, круглая пещера с низким потолком и сухим, каменным полом. Внутри было темно, но сухо — ни воды, ни плесени, ни запаха гнили. Ирис проверила стены — нет трещин, нет обвалов, нет следов зверей. Можно было остановиться.

— Привал до рассвета, — сказала Ирис, и её голос был усталым, но твёрдым. — Раненых перевязать, накормить, напоить. Костры не разжигать — дыма нечем вытягивать. Жмёмся друг к другу, спим в доспехах. Часовые — Лис, Орм и Сверри. Сменяемся через три часа.

«Волки» расселись по стенам, кто-то достал сухари, кто-то фляги с водой. Ирис обработала раны Гуннара, Сверри и Эрленда. Скверна не пошла дальше — отвары помогли. Но она не ушла. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Лира стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела в темноту. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, по которой они пришли. Она искала движение. Искала погоню. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Ирис подошла к ней, села рядом. Молча. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Ты и правда помнишь дорогу? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Или ведёшь нас наощупь?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Правда.

— Я помню не тропы, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню страх Бьорна. Он боялся этого места. И когда брат боялся — он был внимательнее всех. Он замечал каждую трещину, каждый камень, каждую тень. Он говорил: «Страх не враг. Страх — учитель. Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят». Я боюсь, Ирис. Я очень боюсь. Но я смотрю внимательнее всех. Я вижу то, что не видят другие. И я вижу, что мы идём правильно.

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие.

— А ты? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты боишься?

Лира молчала. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Лира медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Боюсь, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я боюсь не смерти. Я боюсь забыть. Я уже забыла лицо Бьорна. Я помню только его имя. И то, что я его любила. Я боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как его зовут. Я боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за руку — холодную, дрожащую, но живую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

XIV

Лира заснула через час. Не сама — провалилась в темноту, как в пропасть, как в пустоту, как в память. Ей снился Бьорн.

Он стоял на мосту. Не на том, старом, рудокопном, который рухнул у неё под ногами. На новом. Чёрном, маслянистом, пульсирующем. Мост висел над пропастью, и в пропасти, в этой глубине, в этом ожидании, пульсировал свет. Холодный, голубоватый, почти живой. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти.

Бьорн не оборачивался. Он стоял спиной к ней, и его плащ — серый, потрёпанный, с волчьей головой на нашивке — не колыхался на ветру. Он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

— Бьорн, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва.

Он не ответил. Не двинулся. Не исчез. Он просто стоял, и его тень — чёрная, маслянистая, почти живая — лежала на мосту, не двигаясь, не дрожа, не боясь.

— Ты ведёшь их туда, где я не смогу тебя защитить, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Это правильно.

— Правильно? — переспросила Лира, и её голос дрогнул. — Ты умер, Бьорн. Ты не можешь защитить меня. Ты даже не можешь обернуться. Как это может быть правильно?

— Ты ведёшь их не от меня, — ответил Бьорн, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Ты ведёшь их к себе. К той, кем ты стала. К Волчице. Я не могу тебя защитить, потому что ты уже не нуждаешься в защите. Ты — защита. Для них. Для всех, кто идёт за тобой. Не бойся, сестрёнка. Ты не одна. Я там, где ты идёшь. Не за спиной — впереди. Просто иди.

Он шагнул в пропасть. Не упал — ушёл. Как в воду, как в туман, как в память, которая умирает, но не хочет исчезать. Мост под его ногами рассыпался в пыль. Чёрную, маслянистую, почти живую. Пыль осела на сапоги Лиры, на её руки, на её лицо. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

Лира проснулась с сухими глазами, но твёрдой уверенностью. Она не ошиблась. Она вела их правильно. Она не сдалась. Она не сдастся.

Часть шестая. Последний рывок

XV

Они выступили до рассвета. Небо на востоке начало светлеть той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Звёзды ещё не погасли, но они были бледными, почти мёртвыми, и в их свете — холодном, далёком, чужом — Лира видела только тени.

Тропа стала шире, но стены — выше, камни — чернее, воздух — тяжелее. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

— Мы близко, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я чувствую. За следующим поворотом — выход. Или не выход — развилка. Или не развилка — тупик. Какая разница?

Лира не ответила. Она шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, стены, горизонт. Она искала выход. Искала спасение. Искала надежду.

XVI

Тупик оказался ложным. Стена, которая казалась глухой, была не стеной — завалом. Камни лежали ровно, слишком ровно, слишком правильно, слишком аккуратно, как будто их кто-то положил сюда, как будто их кто-то ждал. Чёрные, маслянистые, почти живые.

— Завал, — сказал Рагнар (тот, который остался с Эйнаром, не тот, который ушёл в тоннели). — Свежий. Не обвал — рукотворный. Кто-то не хотел, чтобы мы прошли дальше.

— Кто? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Эрик, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или его тень. Они не хотели, чтобы мы нашли их. Они боятся. Или не боятся — но прячутся. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он упёрся в завал плечом. — Разбираем. Быстро. У нас нет времени.