Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 7)

VIII

Третья тварь была самой большой. Она вышла из глубины тоннеля, когда отряд уже почти отбил атаку. Она была выше человека, с длинной, тонкой шеей и пустыми глазами, которые пульсировали в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. Она смотрела на Лиру, и в её взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И голод.

— Лира, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Отойди. Это не твоя. Это моя.

Она шагнула вперёд. Её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — блеснул в сером свете. Она не боялась. Не могла. Слишком много ран, слишком много крови, слишком много потерь. Она устала бояться. Она хотела только одного — защитить.

— Ирис, нет! — крикнула Лира, но было поздно.

Тварь бросилась на Ирис. Ирис ушла вниз, пропустила удар над головой, и рубанула тварь по ногам. Клинок вошёл в серую плоть, как нож в масло, и тварь закричала. Её крик был не человеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала на колени, её глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

Ирис добила её ударом в глаз.

Тварь рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

«Волки» отступили к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

IX

Потери были: один убитый — молодой «Волк» по имени Хальвдан, тот самый, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Его тело лежало у стены, лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Гуннар, Сверри и молодой парень по имени Эрленд. Скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Ирис стояла у стены, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Лиру, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не усталость — вопрос.

— Ты знала, что они нападут? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Знала, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Бьорн говорил. Он сказал: «В этих тоннелях живут звери. Не тени — живые. Они не нападают, если не чувствуют страха. Если ты боишься — ты умрёшь. Если не боишься — они пройдут мимо». Я не боялась. И мы выжили.

— Не все, — сказала Ирис, и она посмотрела на тело Хальвдана.

— Не все, — согласилась Лира, и она опустилась на корточки рядом с телом. — Но мы не могли спасти всех. Никогда не могли. Мы можем только помнить. Я буду помнить его имя. Хальвдан, сын Эйрика. Тот, кто пел у костра. Я помню. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она сужалась всё больше, превращаясь в каменную полку, которая вела к старому рудокопному мосту.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Хальвдан умер. Остальные живы. Мы не можем ждать. Нужно идти дальше. Пока звери не вернулись. Пока скверна не поднялась выше. Пока мы ещё можем.

Часть четвёртая. Мост над пропастью

X

Мост оказался старым. Очень старым. Старше, чем Корвус. Старше, чем Чёрный Пик. Старше, чем пустота, которую они знали. Его строили ещё в те времена, когда Домены не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с отражениями. Две каменные опоры — одна на этом берегу, другая на том, — держали толстые, скрученные из сотен прядей канаты. Канаты были чёрными, маслянистыми, пропитанными чем-то, что не было смолой. Настил — из старых, почерневших досок, — местами провалился, местами торчал щепой, и сквозь щели виднелась пропасть. Чёрная, маслянистая, неподвижная.

Пропасть не имела дна. Только тьма. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

— Мост, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Он держится на честном слове. Или не держится — но стоит. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лира, и она подошла к краю, посмотрела вниз. — Бьорн говорил: «Ходить по одному, не останавливаясь. Если почувствуешь скрип — беги. Если доска прогибается — не наступай. Если канат дрожит — жди». Я пойду первой. Лис — за мной. Ирис — в центре, с ранеными. Остальные — замыкают.

— А если мост рухнет? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Тогда мы упадём, — ответила Лира, и она шагнула на мост.

XI

Доска под её ногой не скрипнула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Лира замерла на мгновение, прислушалась. Тишина. Только ветер в ущелье. Только вибрация канатов. Только её собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она сделала второй шаг. Третий. Четвёртый. Мост раскачивался под её ногами, но она не останавливалась. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел только вперёд. На противоположный берег. На цель. На надежду.

Лис пошла за ней. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

За Лис пошла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Мост скрипел, канаты вибрировали, доски прогибались, но никто не останавливался. Они шли, потому что если они остановятся — мост рухнет. А если мост рухнет — они умрут. А умирать они не хотели. Не здесь. Не сейчас. Не в этой пропасти.

На середине моста Лира почувствовала взгляд.

Он был не сверху, не снизу, не спереди, не сзади. Он был везде. В камнях, в канатах, в досках, в воздухе. Кто-то смотрел на неё. Кто-то, кто был в этой пропасти задолго до того, как первые люди пришли в эти горы. Кто-то, кто ждал. У кого было время. Вечность.

Она не обернулась. Не посмотрела вниз. Не остановилась. Она помнила, что говорил Бьорн. «Если почувствуешь взгляд — не ищи его. Смотри вперёд. Тот, кто смотрит, питается твоим страхом. Если ты не боишься — он не тронет».

Она не боялась.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Мост под её ногами заскрипел громче, канаты задрожали сильнее, но она не останавливалась. Она шла. Потому что если она остановится — за ней остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не её — всех.

XII

Последняя доска перед противоположным берегом проломилась под ногой Лиры.

Она не успела вскрикнуть — только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как канат обжигает ладони, как тело повисает над пропастью. Пальцы правой руки — тонкие, бледные, с длинными ногтями — вцепились в канат, и она повисла. Канат скрипел, вибрировал, но держал.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к краю обрыва, упала на живот, протянула руку. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжали запястье Лиры. Она потянула.

— Держись, идиотка! — крикнула Ирис, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужна нам живой!

Лира не ответила. Не могла. Она смотрела вниз, в пропасть, в пустоту. Там, в темноте, в глубине, в ожидании, кто-то был. Не тень, не двойник, не пустота. Кто-то живой. Кто-то, кто смотрел на неё из тьмы и улыбался. У неё не было лица. Только глаза. Светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками.

Она закрыла свои глаза. Пальцы сжались на запястье Ирис. Рывок — и она на твёрдой земле.

Мост за её спиной рухнул. Доски, канаты, опоры — всё обрушилось в пропасть. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Пропасть взметнулась вверх, как фонтан, как гейзер, как смерть. Она накрыла обрывки моста с головой, утянула в глубину, в тьму, в пустоту. А потом затихла. Стала снова чёрной, маслянистой, неподвижной.

— Жива, — прошептала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я жива, Ирис. Не умерла. Не исчезла. Не стала пылью. Жива.