Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 5)

Она развернулась и шагнула в темноту. Тоннель открылся перед ней — не рассыпался, не треснул, не исчез. Просто стены раздвинулись, потолок поднялся, и вместо тупика появился проход. Узкий, тёмный, скользкий. Уходящий вглубь. В город. В память. В пустоту.

Эйнар смотрел ей вслед, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Он принял выбор. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Идём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — За ней. В глубину. К Эрику. К новому трону. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч.

— Никакой, — ответила Лис, и она сжала в руке обсидиановый нож.

Они шагнули в темноту. За тенью. За надеждой. За памятью. Которая умирает, но не хочет сдаваться.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 41

ГЛАВА 42. ЛИРА ВЕДЁТ ОТРЯД

Короткий путь, но опасный (обвалы, хищники)

Часть первая. Выбор

I

Лира проснулась от того, что кто-то тронул её за плечо. Не грубо — осторожно, как трогают спящего, когда знают, что он может проснуться с криком. Она не закричала. Только открыла левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках, — и посмотрела на Ирис.

Та сидела на корточках рядом, её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая, наконец-то, начала возвращаться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться.

— Ты нужна мне, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не здесь — там. Впереди. Раненые не дойдут. Трое уже едва стоят, один при смерти. Если мы пойдём обычной дорогой — через северные осыпи, к перевалам, — нам понадобится четверо суток. Четверо суток, Лира. Твоя повязка на плече продержится ещё день, не больше. У Гуннара скверна поднялась выше колена — через два дня он начнёт забывать своё имя. У Сверри рана гноится, и у меня нет лекарств. Четверо суток — это смертный приговор.

Лира села. Её ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Она не спала третью ночь подряд — не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей снился трон. Не тот, который взорвался, — новый. Чёрный, маслянистый, пульсирующий. На нём кто-то сидел. Не Эрик — другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Она смотрела на Лиру из темноты, и в её взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая.

— Я знаю другой путь, — сказала Лира, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным.

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — мелькнуло что-то живое. Не надежда — вопрос.

— Какой?

Лира закрыла глаза. Вспомнила. Не всё — достаточно. Бьорн. Его голос. Его руки — грубые, сильные, с мозолями на ладонях. Как он вёл её по этой тропе много лет назад, когда она была ещё девчонкой и боялась темноты. «Запомни это место, — сказал он тогда, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Если когда-нибудь понадобится уйти быстро — не ищи дорог, ищи щелей. Здесь, в Ущелье, есть старые рудокопные тропы. Они опасные — обвалы, хищники, — но короткие. Я покажу тебе один раз. Запомни».

Она запомнила.

— На юго-востоке, — сказала Лира, открывая глаза. — От нашего лагеря — три часа быстрым шагом до входа. Тропа идёт через скальные навесы, старый рудокопный мост и сухие русла. Она сокращает путь на двое суток. Если мы выступим сейчас — послезавтра утром будем у перевалов.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую осторожность.

— Бьорн водил меня здесь. Когда я была ребёнком. Он сказал: «Запомни». Я запомнила.

Ирис смотрела на неё долго, изучающе. Потом медленно покачала головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Бьорн мёртв, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты помнишь его, но он не может провести нас. Ты говоришь, что помнишь тропу, но ты была там ребёнком. Ты говоришь, что она короткая, но опасная. Ты говоришь, что мы спасём раненых, но ты не знаешь, что нас ждёт. Почему я должна тебе верить?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Правда.

— Потому что если мы пойдём обычной дорогой — они умрут, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Все четверо. Я знаю. Ты знаешь. Мы не дотащим их. А если мы пойдём моей тропой — они могут выжить. Не обязательно выживут, но могут. Это шанс. Небольшой. Хрупкий. Почти невидимый. Но шанс. Ты готова рискнуть?

Ирис смотрела на неё. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Ирис медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Веди. Но помни: если ошибёшься — отвечаешь не перед Эйнаром. Передо мной. А я не прощаю ошибок, которые стоят жизней.

— Я не ошибусь, — ответила Лира, и она поднялась.

Ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но она стояла. Она стояла. Это было главным.

II

Лагерь проснулся через четверть часа. Люди выходили из палаток, из-за камней, из-за повозок, и их лица были бледными, усталыми, почти прозрачными в сером предрассветном свете. Они не знали, что случилось. Они боялись. Они ждали. Они надеялись. Но надежды было мало. Слишком мало.

Ирис собрала отряд. Двенадцать «Волков» — те, кто мог ещё держать оружие, кто не боялся темноты, кто не спрашивал, зачем они идут. Трое тяжелораненых — Гуннар, Сверри и молодой парень по имени Эрленд, которого скверна поднялась выше пояса. И один при смерти — старый воин по имени Олаф, тот самый, который учил Эйнара держать меч в Тракте много лет назад. Его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он не спал — он ждал. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы идём другим путём, — сказала Ирис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Лира знает короткую тропу. Через скальные навесы, старый мост и сухие русла. Двое суток — и мы у перевалов.

— А если она ошибётся? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Если она ошибётся — мы умрём, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но если мы пойдём обычной дорогой — мы умрём тоже. Только медленнее. И хуже. Потому что наши раненые будут умирать у нас на руках, а мы не сможем им помочь. Я выбираю быструю смерть. Или быструю победу. Какая разница?

— Никакой, — ответил тот же «Волк», и он поднял копьё.

Отряд выступил через час.

III

Лира шла первой. Её шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — она не опиралась на посох, не смотрела под ноги, не оглядывалась. Её левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала тропу. Ту самую, которую показал ей Бьорн много лет назад. Ту, которую она помнила. Не всю — достаточно.

За ней шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, потому что если она остановится — отряд остановится. А если отряд остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

За Ирис шли «Волки» с носилками. Гуннар, Сверри и Эрленд лежали на них, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Замыкал колонну Олаф. Он не лежал на носилках — он шёл. Его ноги дрожали, спина болела, голова кружилась, но он шёл. Потому что если он остановится — он умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

— Долго ещё? — спросил он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья.

— Час, — ответила Лира, не оборачиваясь. — Или два. Или три. Какая разница?

— Никакой, — ответил Олаф, и он ускорил шаг.

Тропа, которую выбрала Лира, была старой, почти забытой — она вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв, и местами её было почти не видно. Но Лира вела уверенно, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал землю, стены, горизонт. Она искала приметы. Те самые, которые Бьорн показывал ей много лет назад. «Смотри на камни, — говорил он. — Если камень лежит ровно — по нему ходили. Если камень повёрнут — его не трогали. Иди по ровным».