Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 4)

Лис шла первой. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И следы.

Следы были чёткими, свежими — Эрик не прятался, не заметал за собой, не боялся погони. Он шёл быстро, широкими шагами, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. В таких местах следы становились глубже — он опирался на руки, садился на корточки, прижимался спиной к стене. А потом шёл дальше. И рядом с его следами — всегда, на расстоянии вытянутой руки — были другие. Лёгкие, почти невесомые, босые. Следы его тени. Отражения, которое не рассыпалось после взрыва трона. Которое шло с ним. Или вело его.

— Они вдвоём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он и его тень. Они не разделились. Они идут вместе. Как братья. Как враги. Как одно целое. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он ускорил шаг.

XIV

Тоннель разветвился через час. Три прохода — узких, тёмных, одинаковых. Лис остановилась, прислушалась. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тишине, в этой глубине, в этом ожидании, она услышала не пустоту — капли. Вода капала где-то в правом проходе. Редко, тяжело, как падают камни, как падают слёзы, как падает память, когда некому её держать.

— Там вода, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В правом проходе. Подземный ручей. Или колодец. Или что-то, что было водой, когда этот город был живым.

— Эрик не пойдёт к воде, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он боится отражений. А вода отражает. Даже мутная. Даже чёрная. Даже мёртвая.

— Тогда он пошёл в левый, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Там темнее. Там уже. Там страшнее. Он хотел спрятаться. Он выбрал левый.

Лис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Я пойду первой, — сказала она, и она шагнула в левый проход.

XV

Левый проход был узким, низким, давящим. Стены сходились так близко, что плечи касались земли, и идти можно было только боком. Факел почти погас — воздуха не хватало, и пламя билось в агонии, как птица в клетке, как память в пустоте, как имя в забвении. Лис шла медленно, осторожно, прощупывая пол перед собой ножом. Нож был обсидиановым — коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Нож не блестел в свете умирающего факела — он впитывал его, превращал в пустоту, в ожидание, в страх.

Проход расширился внезапно. Стены разошлись, потолок поднялся, и они оказались в круглой пещере — не естественной, вырубленной, с грубыми, неровными стенами и полом, выложенным каменными плитами. Плиты были старыми, стёртыми, покрытыми тонким слоем серой, маслянистой пыли. На некоторых плитах — руны. Древние, почти стёртые, но всё ещё различимые. Альрик рассказывал о таких. Это была письменность Старого Домена — тех, кто жил здесь до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

— Что здесь? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Город, — ответила Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Подземный город. Забытый. Похороненный заживо. Мы нашли его, Рагнар. Мы нашли то, что искали. Или не искали — но нашли. Какая разница?

Эйнар прошёл вперёд, к центру пещеры. Там, на полу, лежал ещё один клочок чёрного плаща — такой же, как тот, что они нашли у входа в тоннель. Рваный, прожжённый, покрытый пылью. Но рядом с ним — не следы. Кровь. Свежая, тёмная, почти чёрная. Она не впиталась в пыль — она лежала на ней, как масло на воде, переливаясь в свете факела холодным, голубоватым светом.

— Он здесь, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Недалеко. Ранен. Кровь не засохла — ей несколько часов. Мы нагоним его. Сегодня. Или завтра. Или никогда. Но мы попытаемся.

XVI

Они двинулись дальше. Пещера переходила в тоннель — такой же узкий, низкий, давящий, но с более ровными стенами, на которых иногда встречались те же руны. Лис читала их не понимая — она не знала языка Старого Домена. Но она чувствовала. В каждой руне, в каждом знаке, в каждой линии было что-то, от чего её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — начинал слезиться. Не от боли — от узнавания. Она не понимала, что читает, но она знала, что это — предупреждение. «Не входи. Не ищи. Не трогай. Здесь — смерть. Или хуже — память, которая убьёт тебя, прежде чем ты успеешь забыть».

— Мы близко, — сказала Лис, и её голос дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как она взяла в руки нож. — Я чувствую его. Не запах — присутствие. Он где-то там, впереди. За следующим поворотом. Или за следующим. Или за следующим. Но он там. И он не один.

Тоннель закончился тупиком. Глухой, земляной стеной, из которой торчали корни. Но в этой стене, на высоте пояса, была щель. Узкая, длинная, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Из щели, из этой глубины, из этого ожидания, тянуло холодом. Не тем, стеклянным, маслянистым, который был в Тронном зале. Другим. Подземным. Древним. Тем, который был здесь задолго до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

— Он прошёл здесь, — сказал Эйнар, и он просунул руку в щель. Пальцы встретили пустоту — не воздух, не камень, не воду. Пустоту. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он почувствовал не пустоту — имя. Своё имя. Кто-то звал его из темноты. Тихо, далёко, почти не слышно. Но звал.

— Эйнар, — сказал кто-то, и голос этот был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Эйнар, иди сюда. Я жду. Я всегда жду.

Часть шестая. Тень в темноте

XVII

Из щели, из этой глубины, из этого ожидания, показалась рука. Длинная, тонкая, бледная, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались не ногтями — осколками стекла. Чёрного, маслянистого, пульсирующего. Она вцепилась в край щели и потянула. Стена не треснула — она рассыпалась. Как песок. Как пепел. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Серая, маслянистая труха посыпалась на пол, и из-под неё, из этой глубины, из этого ожидания, вышел человек.

Это был не Эрик. Выше, шире в плечах, в разорванном, прожжённом чёрном плаще, который висел на нём, как саван на мертвеце. Лицо было скрыто капюшоном — тёмным, надвинутым глубоко, так, что не было видно ни глаз, ни рта, ни возраста. Но руки... руки были открыты. Длинные, тонкие, бледные, с неестественно длинными пальцами. Те самые, которые Лис видела у отражения лорда Эрика. Те самые, которые вышли из малого зеркала. Те самые, которые не рассыпались после взрыва трона.

— Ты, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — утверждение. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты — его отражение. Ты — то, что вышло из малого зеркала. Ты — тень, которая не исчезла. Ты — ложь, которая притворяется правдой. Ты — ошибка. Исключение. То, чего не должно было быть.

Фигура подняла голову. Капюшон откинулся назад, открывая лицо.

Оно было гладким. Серым. Маслянистым. Без глаз, без рта, без носа. Только трещины там, где должны быть глаза. Тонкие, длинные, почти незаметные. Из трещин, из этой глубины, из этого ожидания, сочился свет. Холодный, голубоватый, почти живой. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти, которая умирает, но не хочет исчезать.

— Он не мёртв, Пророк, — сказала тень, и её голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Но он не жив. Он там, в глубине. Строит новый трон. Из своей памяти. Из своей боли. Из своего имени. Иди за мной. Я покажу дорогу. Или не покажу — но приведу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете умирающего факела, и на лезвии не было пыли. — Но я не пойду за тобой. Ты — ложь. Ты — ошибка. Ты — то, что должно было исчезнуть вместе с троном. Я убью тебя. Здесь. Сейчас. Мечом. Без дара. Как учили в первый день. Ты готов, тень?

Тень смотрела на него из своих трещин — из этой глубины, из этого ожидания, из этой пустоты. И в этих трещинах, в этом свете, в этом страхе, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

— Готов, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Но ты не убьёшь меня, Пророк. Потому что если ты убьёшь меня — ты убьёшь и его. А он нужен тебе живым. Чтобы узнать, что он задумал. Чтобы остановить его. Чтобы не дать пустоте вернуться. Ты не убьёшь меня. Ты пойдёшь за мной. Потому что если не ты — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что ты — Эйнар. Зеркальный Пророк. И ты не сдаёшься.