Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9 (страница 1)

Светлана Дроздова

Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

ГЛАВА 41. ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Часть первая. Утро в пепле

I

Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не потому, что скверна поднялась к легким — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным, размытым, как отражение в запотевшем зеркале.

Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вышел из зала. Может быть, час. Может быть, три. Может быть, вся ночь.

Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти, въевшимися в кожу, как шрамы, как память, как имя. Он посмотрел на меч — сталь была чистой, ни крови, ни пыли, ни намёка на то, что этим клинком всего несколько часов назад он убил своё отражение. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча, добралась до сердца, начала выжигать память изнутри. Но Ирис не было рядом. Ирис была в лагере, со всеми остальными, с теми, кто ждал. А он лежал здесь, у входа в руины, и смотрел на серое, безразличное небо, и не чувствовал ничего.

Кроме пыли.

Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли, плечо, которое задел двойник в последней схватке, отозвалось тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Рана была неглубокой, но она не затягивалась. Края её были чёрными, маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени, двойники, отражения. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там, как змея в норе, свернувшись кольцом и греясь на чужом тепле.

Он поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим, не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая ждала, которая тянула, которая звала. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и не знает, что делать дальше.

Крепость Чёрного Ворона стояла за его спиной. Он обернулся и посмотрел на неё — и не узнал.

Ворота были открыты, но не в привычном смысле — они просто перестали быть воротами. Камень, из которого была сложена арка, стал серым, пористым, сыплющимся, как старая кость. Чёрный, маслянистый блеск, который покрывал стены в первые дни, исчез, уступив место матовой, безжизненной поверхности, на которой не осталось даже следов от осколков. Башни, которые раньше казались бесконечно высокими, теперь выглядели просто старыми, полуразрушенными, покосившимися. Одно из окон обвалилось, и сквозь зияющую дыру было видно небо — серое, низкое, равнодушное.

Крепость умерла. Не тогда, когда взорвался трон, — тогда она только начала умирать. А теперь, спустя несколько часов, она была мертва окончательно. Как животное, из которого выпустили всю кровь. Как дерево, у которого выжгли корни. Как имя, которое никто не помнит.

II

Эйнар пошёл к лагерю. Не спеша, не оглядываясь, просто ставя одну ногу перед другой. Сапоги хлюпали в серой, маслянистой жиже, которая покрывала землю на сотню шагов вокруг крепости — остатки трона, пыль Стёкла, память тысяч имён, рассыпавшаяся в прах. Жижа была холодной, но не ледяной, и когда она попадала на кожу, не жгла, не липла, не впитывалась. Она просто была. Как грязь, как песок, как всё, что когда-то было живым, а теперь перестало.

Лагерь проснулся. Из палаток вылезали «Волки» — бледные, уставшие, но живые. Кто-то чистил оружие, кто-то перевязывал раны, кто-то просто сидел на камнях и смотрел на восток, туда, где солнце всё ещё не могло пробиться сквозь тучи. Костры догорели — дров не осталось, и люди жались друг к другу, пытаясь согреться дыханием. Дым от потухших углей смешивался с серой пылью, и воздух казался густым, почти жидким, как кисель, как кровь, как та настойка, которую Хельга влила в него много лет назад.

Ирис сидела у повозки с ранеными. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая, наконец-то, начала возвращаться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Эйнара, и когда он подошёл достаточно близко, чтобы она могла рассмотреть его лицо, она улыбнулась.

Впервые за много дней.

— Ты жив, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты жив, Эйнар. Этого достаточно.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Лира лежала в палатке. Когда Эйнар заглянул внутрь, она не спала — сидела, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и смотрела на свои руки. Пальцы были тонкими, бледными, с длинными ногтями, которые никто не стриг много дней. Они были чистыми — ни пыли, ни крови, ни следов цепей. Только несколько царапин на запястьях, там, где невидимые оковы врезались в кожу. Царапины были белыми, почти прозрачными, и они не болели — только напоминали.

Она подняла голову, когда он вошёл. Левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — был живым. Не пустым, не светлым, не с точечными зрачками. Живым. Она видела его. Знала. Помнила. Не всё — достаточно.

— Трон рухнул, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Рухнул, — ответил он, садясь на лежанку напротив. — Зеркала погасли. Твои цепи рассыпались в пыль. Ты свободна, Лира.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что кончилось. Всё. Десять дней плена. Десять дней забытья. Десять дней, когда она была не собой — ключом, топливом, памятью, которую сжигали, чтобы воскресить тирана. Но тиран не воскрес. А она — да.

— Я не чувствую их, — сказала она, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Имён. Шёпота. Плача. Ничего. Только тишина. Настоящая. Человеческая. Я... я не знаю, что с собой делать.

— Привыкай, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Тишина — это не враг. Это отдых. Ты заслужила его.

Она покачала головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Не знаю, — сказала она. — В плену я хотя бы знала, чего хочу. Свободы. Памяти. Мести. А теперь... я не знаю. Я не помню, чего хотела до того, как меня схватили. Я не помню, какой была. Я не помню, как смеялась. Как плакала. Как любила брата. Только имя. Бьорн. И то, что я его любила. Этого мало, Эйнар. Этого очень мало.

Он смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Было понимание. Он знал, что такое не помнить. Знал, что такое быть пустым. Знал, что такое возвращаться к себе по кусочкам, как собирать рассыпанную мозаику, не зная, какой была картинка изначально.

— Вспомнишь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не всё — достаточно. А остальное... мы поможем. Я помню, как ты смеялась. Я помню, как ты плакала. Я помню, как ты училась держать меч. Я помню тебя, Лира. Не тень — человека. Этого достаточно, чтобы ты не исчезла.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Спасибо, — прошептала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответил он, поднимаясь. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

Часть вторая. Поиски Эрика

IV

Рагнар собрал отряд через час после рассвета. Солнце так и не показалось из-за туч — небо оставалось серым, низким, равнодушным, и в этом свете, в этом ожидании, в этой пустоте было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали. Не от холода — от предчувствия. Слишком тихо было вокруг. Слишком спокойно. Слишком... мёртво.

Лис уже ушла вперёд, к крепости, когда Эйнар ещё спал у входа. Она вернулась через час, бесшумная, как тень, как призрак, как память. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Но надежды в этом взгляде не было. Была тревога.

— Крепость мертва, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я проверила все залы. Все коридоры. Все переходы. Зеркал нет. Трона нет. Даже той чёрной, маслянистой слизи, которая покрывала стены, больше нет. Только камень. Только пыль. Только пустота. Но...