Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 9)

Река была широкой — шагов сорок, не меньше. Вода не текла. Она стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. Чёрная, маслянистая, гладкая, как стекло, как зеркало, как пустота. Она не отражала серое предрассветное небо — она впитывала его, превращала в тьму, в ожидание, в страх. Поверхность была неподвижной, но в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте было что-то, от чего даже Лис, которая не боялась ничего, почувствовала холод в затылке.

— Чёрная река, — сказал Эйрик, стоя на коленях у самого обрыва, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я слышал о ней. В Западном Домене, когда служил Корвусу. Говорили, что здесь не живут. Что вода не пьётся. Что рыба не ловится. Что даже птицы облетают это место стороной. Говорили, что те, кто попытался перейти, не дошли до другого берега. Их находили потом вниз по течению — через неделю, через месяц, через год. С пустыми глазами. С выжженной памятью. С чёрной, маслянистой водой в лёгких.

— Мы перейдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть знания. Тяжесть выбора. Тяжесть платы, которую он не мог не заплатить. — След ведёт на тот берег. Лира перешла здесь. Или её перевели. Мы должны перейти. Другого пути нет.

Ворн подошёл к краю обрыва, посмотрел вниз. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на воду, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был не страх — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Другого пути нет? — переспросил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — В горах всегда есть другой путь. Нужно только искать. Но ты не хочешь искать, Пустой. Ты хочешь идти напрямик. Как всегда. Не думая о людях, о припасах, о том, что может ждать нас в этой воде. Ты видишь только цель. А цель — на том берегу. И ты готов идти по головам. Или по воде. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к Ворну. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. — Я не хочу, чтобы они умирали. Но если мы не перейдём сейчас — Лира умрёт. Или не умрёт — исчезнет. Или не исчезнет — станет пылью. Я не могу этого допустить. Я — Зеркальный Пророк. Моё дело — смотреть в пустоту и не отводить взгляд. Я посмотрю в эту воду. А потом — перейду. Один. Если вы не хотите — оставайтесь. Ждите. Или возвращайтесь. Я не держу.

Он шагнул вперёд, к обрыву, к воде, к пустоте. Но Лис успела схватить его за правую руку — не грубо, но твёрдо. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — сжали его запястье, и он остановился.

— Подожди, — сказала Лис, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. — Я пойду первой. Проверю брод. Если я не вернусь через час — не ходите. Ищите другой путь. Клянусь.

II

Она спустилась к воде бесшумно, как тень, как призрак, как память. Сапоги её ступили на чёрный, маслянистый песок, и песок не заскрипел — он впитывал звук, как вода впитывала свет, как пустота впитывала память. Лис остановилась у самой кромки, посмотрела на свою тень. Тень лежала на воде — чёрная, маслянистая, почти живая. Она не повторяла движения Лис в точности. Она была другой. Более длинной. Более тонкой. С неестественными пропорциями.

— Не смотри на тень, — сказал Эйнар сверху, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Смотри на воду. На дно. На брод. Тени — это не враги. Тени — это память. Память о тех, кто утонул здесь. Память о тех, кто не перешёл. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

Лис не ответила. Она сделала шаг в воду. Сапог погрузился в чёрную, маслянистую гладь, и она почувствовала холод — не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Чего-то, что ждало своего часа.

Вода была глубже, чем казалось с берега. Уже через три шага она доходила до колен. Через пять — до пояса. Лис шла медленно, осторожно, прощупывая дно шестом — длинным, обсидиановым, который Тоомас сковал для неё перед выходом. Шест уходил в ил, в тину, в пустоту. Он не находил твёрдого дна. Только мягкое, податливое, почти живое. Как будто она шла не по реке — по огромному, спящему телу, которое дышало, ждало, смотрело.

Она остановилась на середине. Вода доходила до груди. Холод пробирал до костей, до пустоты, до имени. Лис посмотрела вниз, под воду. Там ничего не было. Только тьма. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тьме, в этой глубине, в этом ожидании, она увидела движение. Что-то шевельнулось в трёх шагах от неё. Что-то длинное, тонкое, бледное. Что-то с неестественными пропорциями.

Она не закричала. Не позвала на помощь. Не вытащила нож. Она замерла. Как учил Эйнар. Как учат разведчиков в первый же день. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только смотрела. И ждала.

Движение под водой прекратилось. Тьма сомкнулась. Тело, которое она видела, исчезло — или спряталось, или ушло глубже, или растворилось. Лис выждала ещё десять ударов сердца — раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Потом медленно, очень медленно, сделала шаг назад. Второй. Третий. Вода становилась мельче. Холод — слабее.

Она вышла на берег, тяжело дыша, но не сгибаясь. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на чёрный, маслянистый песок. Песок впитывал кровь, как губка, как пустота, как забвение.

— Там кто-то есть, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — На середине. Я не видела лица. Только тень. Длинную. Тонкую. С неестественными пропорциями. Как у неизвестного. Но не он. Другой. Или не другой — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Они ждут. Они знают, что мы идём. Они не напали. Только смотрели.

— Они не напали, потому что ты не испугалась, — сказал Альрик, спускаясь к воде. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боялась — они не тронули. Но если мы войдём в воду все — кто-то испугается. И тогда они нападут.

III

Эйнар приказал разбить временный лагерь на берегу. Люди сидели на чёрном, маслянистом песке, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Страх перед водой, которая не отражала, перед тьмой, которая ждала, перед пустотой, которая дышала.

Ирис обходила отряд, проверяла раненых, меняла повязки. У двоих «Волков» — тех, кто шёл в воде слишком долго — на ногах появились чёрные, маслянистые пятна. Скверна проникала через поры, через кожу, через память. Ирис смазывала их мазью из сушёных трав — последней, которая осталась на донышке банки. Мазь была зелёной, пахучей, почти живой. Она шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

— Они не заразны, — сказала Ирис, отвечая на невысказанный вопрос Ворна. — Скверна не передаётся через прикосновение. Только через воду. Только через кровь. Только через память. Те, кто вошёл в воду, уже носят её в себе. Маленькую. Тихую. Ждущую. Я не могу выжечь её — слишком глубоко. Могу только заморозить. На время. На день. На два. Не больше.

— Тогда мы должны перейти сегодня, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Чем дольше мы ждём — тем глубже проникает скверна. Тем больше людей падёт. Не от тварей — от собственной памяти. Мы переходим через час. Я пойду первым. За мной — Рагнар, Эйрик, Орм. Лис и Ирис — в центре. «Волки» замыкают. Ворн — ты остаёшься на этом берегу с Эриком и теми, кто не может идти. Ждёшь до заката. Если мы не вернёмся — уходишь на юг. К перевалам. К союзникам.