Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 10)

— Нет, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я не остаюсь. Я иду с тобой. В воду. В пустоту. В память. Я боюсь, Пустой. Я боюсь этой воды. Я боюсь того, что под ней. Я боюсь того, что она сделает со мной. Но я не брошу своих. Я — «Волк». Волки не бросают своих.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к отряду. — Идём все. Вместе. В цепь. Держитесь за плечи. Не смотрите в воду. Не смотрите в тени. Не смотрите друг другу в глаза. Смотрите только на затылок того, кто впереди. Идите за мной. Я выведу. Клянусь.

Часть вторая. Тишина под водой

IV

Они вошли в воду, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего даже Эйнар, который не боялся ничего, почувствовал холод в спине. Не страх — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Эйнар шёл первым. Вода доходила ему до пояса, потом до груди, потом до плеч. Он поднял правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — чтобы факел, который он держал, не погас. Факел горел тускло, его свет не отражался от воды — он впитывался в неё, превращался в пустоту, в ожидание, в страх. Левая рука, скрытая протезом из обсидиана и старой кожи, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе.

За ним шёл Рагнар. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал меч правой рукой — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Левая рука, перевязанная после боя в ущелье, висела плетью, но он держал её над водой, чтобы повязка не промокла. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на затылок Эйнара. Только на затылок. Никуда больше.

За Рагнаром — Эйрик. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — была решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти. Он нёс обсидиановый нож в правой руке, левой держался за плечо Рагнара. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — дрожали. Не от холода — от напряжения.

За Эйриком — Орм. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Но он шёл. Не останавливался. Не жаловался. Не просил помощи. Он шёл, потому что если он остановится — умрёт. А умирать он не хотел.

За Ормом — Лис. Единственный глаз её — живой, острый, почти хищный — сверкал в свете факелов, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не смотрела в воду. Она смотрела по сторонам. На берег, на камни, на тени, которые ползли по скалам. Она ждала. Ждала, когда нападёт. Знала, что нападёт. Не знала только когда.

За Лис — Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар оглянется. А если он оглянется — он увидит её страх. А страх — это память. А память — это смерть. Она не хотела быть смертью. Она хотела быть надеждой.

За Ирис — Ворн и восемь «Волков». Они шли в ногу, держась за плечи друг друга, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только плеск воды. Только тишина. Которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, всё беспамятнее.

V

Лис почувствовала запах за секунду до того, как увидела движение.

Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Лис замерла, подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только плеск воды, только дыхание, только тишина.

— Они здесь, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В воде. Под нами. Я чую их. Много. Слишком много. Они ждут. Они голодны.

Эйнар повернул голову, посмотрел на неё. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Сколько? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Не вижу — только чувствую. Они не двигаются. Лежат на дне. Ждут. Как змеи. Как тени. Как пустота. Если мы не будем двигаться — они не нападут. Если кто-то испугается — они набросятся. Не на одного — на всех.

— Тогда идём, — сказал Эйнар, и он повернулся обратно, к другому берегу. — Идём медленно. Спокойно. Не дыша. Не думая. Не боясь. Мы — камни. Мы — тени. Мы — пустота. Пустота не боится пустоты. Пустота не нападает на пустоту. Пустота только ждёт.

Они пошли дальше. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Вода доходила уже до груди, до плеч, до подбородка. Эйнар поднял правую руку выше, чтобы факел не погас. Свет факела был тусклым, почти мёртвым, но он был. Он освещал чёрную, маслянистую воду, и в этом свете, в этой тьме, в этом ожидании, Лис увидела их.

VI

Первая тень появилась в трёх шагах от Эйнара. Она вынырнула из глубины бесшумно, как пузырь воздуха, как мысль, как память. Это было лицо. Бледное, почти белое, с размытыми чертами, как у статуи, которую вода точила веками. Глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Рот был открыт, но из него не вырывалось ни звука. Только вода. Чёрная, маслянистая, пульсирующая.

Эйнар не остановился. Не выхватил клинок. Не закричал. Он смотрел на это лицо, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Ты не первый, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — И не последний. Я видел таких, как ты, в Зеркальном Склепе. В зале Хранителя. В Чёрном Пике. Ты — не враг. Ты — память. Память о тех, кто утонул в этой реке. Память о тех, кто не перешёл. Память о тех, кто ждёт. Я помню вас. Я помню всех. Каждое лицо. Каждое имя. Каждую смерть. Вы не забыты. Вы не исчезли. Вы — моя память. Моя плата. Моё имя. Отойди. Дай мне пройти.

Лицо замерло. Его пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — расширились. В их глубине, в этой пустоте, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Оно открыло рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Оно рассыпалось. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ним, и он исчез. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Но на его месте появились новые.

Их были десятки. Они выныривали из глубины со всех сторон — мужчины, женщины, старики, дети. У некоторых лица были размытыми, почти неразличимыми — вода стёрла их черты, как время стирает память, как забвение стирает имя. У других лица были чёткими, почти живыми — они утонули недавно, может быть, год назад, может быть, месяц, может быть, вчера. Их глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Их рты были открыты, и из них, из этой глубины, из этого ожидания, вырывалась не вода — тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

— Не смотрите на них! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не смотрите в глаза! Не слушайте тишину! Идите! Быстро! Не останавливайтесь!

VII

«Волки» побежали. Вода плескалась, брызги летели во все стороны, и в этих брызгах, в этом шуме, в этом страхе, твари ожили. Они бросились на людей, хватая за ноги, за руки, за головы. Их пальцы были длинными, тонкими, бледными, и они впивались в плоть, как корни, как вены, как трещины на старом, зажившем стекле. Они не убивали сразу — они тянули вниз. В глубину. В тьму. В пустоту.

Первый «Волк» — молодой парень по имени Сверри, тот самый, который вчера смеялся у костра, рассказывая историю о своей первой охоте, — исчез под водой так быстро, что никто не успел даже вскрикнуть. Только плеск. Только пузыри. Только тишина. Лис нырнула за ним, вытащила, рубанула по твари обсидиановым ножом. Клинок вошёл в бледное тело, как нож в масло, и тварь рассыпалась — не в воду, в осколки. Стеклянные, чёрные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую тварь. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее.