Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 11)

— Не рубите их! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Только отбивайтесь! Не дайте им коснуться! Они размножаются от ударов! Как двойники! Как тени! Как пустота!

Рагнар отбивался мечом плашмя — не рубя, а отталкивая. Твари отскакивали от стали, как мячи, как капли, как память. Они не рассыпались — они только злились. Их глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — пульсировали в темноте, как угли, как звёзды, как надежда, которая умирает, но не хочет сдаваться.

Эйрик работал ножом — коротко, резко, экономно. Он не рубил — он колол. Остриё обсидиана входило в бледные тела, и они рассыпались, но осколки не успевали превратиться в новых тварей — Эйрик бил снова и снова, дробя их в пыль, в воду, в забвение.

— К берегу! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — К берегу! Быстрее! Я вижу дно! Мы почти дошли!

Она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она бежала. Бежала, потому что если она остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

VIII

Эйнар не бежал. Он шёл. Медленно, плавно, почти торжественно. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — сжимала обсидиановый клинок. Левая, скрытая протезом, висела вдоль тела. Он не рубил — он отражал. Каждую тварь, которая подплывала слишком близко, он отбрасывал не лезвием — взглядом. Смотрел в её пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — и вспоминал. Вспоминал её имя. Не настоящее — то, которое она носила при жизни. То, которое утонуло вместе с ней. То, которое теперь плыло по течению, как щепка, как лист, как память.

— Ты — Гуннар, — сказал он одной твари, и она замерла, её пустые глаза расширились. — Ты утонул в этой реке десять лет назад. Ты возвращался домой, к жене, к детям. Ты нёс им подарки — нож для сына, куклу для дочери. Ты упал с моста. Вода была холодной. Ты не умел плавать. Я помню тебя, Гуннар. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Не в осколки — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ней, и она исчезла. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

— Ты — Хельга, — сказал он другой, и она замерла. — Ты утонула в этой реке пять лет назад. Ты была целительницей. Ты лечила детей от лихорадки. Ты спасала тех, кто падал с обрыва. Ты не умела спасать себя. Я помню тебя, Хельга. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыта. Ты не исчезла. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Вторая. Третья. Четвёртая. Эйнар называл имена, которые помнил, и твари исчезали. Но их было слишком много. Он не мог помнить всех. Не мог назвать каждое имя. Не мог спасти каждую память.

— Пустой! — крикнул Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Их слишком много! Мы не успеем! Мы умрём здесь! Все! В воде! В пустоте! В забвении!

— Тогда умирайте! — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Умирайте, помня! Умирайте, называя имена! Умирайте, не сдаваясь! Мы — «Серые Волки»! Мы не сдаёмся!

IX

Альрик стоял по грудь в воде, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть.

— Пыль не поёт, — сказал он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Она молчит. Но я слышу. Не пыль — воду. Она поёт. Тихо. Далёко. Почти не слышно. Но поёт. Она поёт о том, что брод близко. Что берег близко. Что спасение близко. Мы должны идти. Или не идти — но не останавливаться. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он шагнул вперёд. — Идём. К берегу. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

Они пошли. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Твари нападали, но люди отбивались. Не рубя — отражая. Не убивая — помня. Эйнар называл имена, и твари исчезали. Лис колола, и осколки не успевали превратиться в новых. Рагнар отталкивал, и твари отскакивали. Ирис шла в центре, кашляя, задыхаясь, но не останавливаясь. Она держала за руку молодого «Волка» по имени Эрик — того самого, который упал вчера, того самого, который не мог идти, того самого, который теперь шёл, опираясь на неё, и его глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками — но он шёл. Он шёл. Это было главным.

Они вышли на берег, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Вода за их спинами успокоилась. Твари исчезли. Только чёрная, маслянистая гладь, неподвижная, как зеркало, как лёд, как пустота. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

Часть третья. Цена переправы

X

Эйнар стоял на берегу, тяжело дыша, но не сгибаясь. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — дрожала. Клинок был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе.

Он посмотрел на отряд. «Волки» сидели на чёрном, маслянистом песке, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видел себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

Потери были: один убитый — Сверри, молодой парень, который вчера смеялся у костра. Его тело осталось на дне реки, утянутое тварями в глубину, в тьму, в пустоту. Никто не знал, найдут ли его когда-нибудь. Никто не знал, захочет ли. Двое тяжело ранены — скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обрабатывала их раны, вливала в рты отвары из сушёных трав — последние, которые остались на донышке мешка. Трое легко ранены — чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазывала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

— Мы потеряли одного, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который не смог защитить. Который не успел. Который не заплатил. — Сверри мёртв. Он утонул. Его тело осталось на дне. Мы не сможем похоронить его. Не сможем помянуть. Не сможем помнить. Он исчез. Как вода. Как время. Как пустота.

— Он не исчез, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню его. Я помню его лицо. Его имя. Его смех. Я помню, как он рассказывал о первой охоте. Как он смеялся, когда упал в костёр. Как он держал меч — неловко, неумело, но держал. Он не исчез, Ворн. Он — моя память. Моя плата. Моё имя. Я не забуду его. Никогда.

Он вынул из-за пазухи клочок ткани — серый, потёртый, с волчьей головой на нашивке. Не тот, от рукава Лиры — другой. Маленький, почти невидимый. Клочок от рубахи Сверри, который он оторвал, когда тот уходил под воду. Ткань была мокрой, холодной, почти ледяной. Эйнар поднёс её к лицу, вдохнул. Ткань пахла железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но в этом запахе, в этом ожидании, в этой пустоте, он слышал не страх — смех Сверри. Молодой, звонкий, почти детский. Смех, который не умрёт. Смех, который он запомнит.

— Сверри, — сказал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как клятва. — Я помню тебя. Я помню твоё лицо. Твоё имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Ты — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

XI

Лис и Ирис нашли след Лиры на том берегу. Он был чётким, почти идеальным, вдавленным во влажную землю с той уверенной силой, которая бывает у людей, которые знают, куда идут. Отпечатки босых ног — маленькие, узкие, с длинными пальцами. Следы неизвестного — глубокие, широкие, с неестественной чёткостью, как будто он шёл, не касаясь земли, только оставляя тень, только память, только имя.

— Они были здесь, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Несколько часов назад. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не звала на помощь. Она шла, как во сне, как под гипнозом, как память, которая забыла себя.

— Или не забыла, — сказал Эйнар, подходя к следу. Он опустился на корточки, провёл пальцами по отпечатку. Земля была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о Лире. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня». — Она боролась. Я знаю. Я чувствую. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она не сдалась. Она не забыла. Она — «Волчица». Она не сдаётся.