Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 12)

Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Посмотрел на юго-запад, туда, где за скалами, за лесами, за границей пустоты, ждала крепость. Ждала Лира. Ждал неизвестный. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

— Мы выступаем через час, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К крепости. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднялся, сжимая меч. — Мы идём. Все. Вместе. Как «Волки». Как семья. Мы не сдаёмся.

XII

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у кромки воды, глядя на чёрную, маслянистую гладь. Река не текла. Она стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. И в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте, он увидел своё отражение. Не таким, каким он был — бледным, усталым, с красными прожилками на белках. Другим. Молодым. Сильным. С двумя руками и живыми глазами. С лицом, которое не помнило страха.

— Ты не я, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты — моё отражение. Моя тень. Моя пустота. Я не боюсь тебя. Я не боюсь пустоты. Я боюсь только одного — забыть. А я не забыл. Я помню. Я помню всё. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — Эйнар. Я — Пустой. Я — Зеркальный Пророк. Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд. Я — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда надежда умирает. Я помню.

Отражение замерло. Его лицо — молодое, сильное, без страха — исказилось. Не боль — борьба. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Оно открыло рот, пытаясь сказать что-то. Из его горла вырвался не звук — хрип. Сухой, рваный, почти нечеловеческий. А потом — треск. Оно рассыпалось. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ним, и оно исчезло. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Ирис подошла к нему, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Ты боишься? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу её пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть её память. Не смогу вернуть её имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, перевязанную. — Ты помнишь её. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идёт в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

XIII

На другом берегу, в той стороне, где они шли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она стояла на скале и смотрела на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую в кресле у потухшего костра. Рядом с ней — вторая тень. Хрупкая, сбитая, с чёрной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал её. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало её Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза её были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него. Она стояла, глядя в пустоту, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Неизвестный поднял руку — длинную, тонкую, бледную. Пальцы его были вытянуты, и они светились в темноте — холодным, голубоватым светом. Светом Стекла. Светом пустоты. Светом платы. Он указал на Эйнара. Один жест. Без слов. Без угроз. Без надежды.

А потом — они исчезли. Растворились в темноте. Стали ничем. Как и те, кому они принадлежали. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIV

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры и маленький клочок от рубахи Сверри, и смотрел на юго-запад, туда, где за скалами, за лесами, за границей пустоты, ждала крепость. Ждала Лира. Ждал неизвестный. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Перед глазами его не было надежды — Хозяин зеркал забрал её, заплатив за запечатывание колодца. Но была память. Память о надежде. О том, как она грела. О том, как она вела. О том, как она шептала: «Ты сможешь. Ты победишь. Ты выживешь».

Он не чувствовал её. Но помнил. И этого было достаточно, чтобы идти.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся.

И этого было достаточно.

Утром — в путь. К крепости. К Лире. К концу — или началу.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 23

ГЛАВА 24. БОЙ НА МОСТУ

Часть первая. Единственный путь

I

Ущелье, в которое привел их след Лиры, не было похоже на те, что Эйнар видел раньше. Не на то, первое, где двойники напали из-за каждого камня, и воздух дрожал от скрежета стеклянных зубов. Не на то, второе, где стены сходились так близко, что небо превращалось в узкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле. Это ущелье было шире, ниже, приземистее, и в нем не было ни камней, ни пыли, ни даже привычной черной, маслянистой слизи на стенах. В нем была вода.

Черная река не текла — она стояла. Она наполняла ущелье от края до края, от скалы до скалы, и вода ее была гладкой, как зеркало, как лед, как пустота. Она не отражала серое, предрассветное небо — она впитывала его, превращала в тьму, в ожидание, в страх. Берега были крутыми, каменистыми, покрытыми колючим, низким кустарником, который не зеленел — чернел, сворачивался, умирал на глазах.

Эйнар стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Туда, где единственный мост соединял два берега.

Мост был старым. Очень старым. Старше, чем Корвус. Старше, чем Чёрный Пик. Старше, чем пустота, которую они знали. Его строили еще в те времена, когда Домены не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с отражениями. Две каменные опоры — одна на этом берегу, другая на том, — держали толстые, скрученные из сотен прядей канаты. Канаты были черными, маслянистыми, пропитанными чем-то, что не было смолой. Настил — из старых, почерневших досок, — местами провалился, местами торчал щепой, и сквозь щели виднелась вода. Черная, маслянистая, неподвижная.

Она не текла. Она ждала.

— Плохое место, — сказала Лис, появляясь за его спиной. Она была бесшумной, как тень, как призрак, как память, но Эйнар почувствовал ее присутствие еще до того, как услышал голос. Что-то изменилось в воздухе. Появилась та особенная, звенящая нота, которая бывает, когда разведчик приносит плохие вести. — Я обошла ущелье с юга. В обход — сутки. Не меньше. Тропа завалена, мост через другой приток размыт. Если мы пойдем в обход — Лира умрет. Или не умрет — но мы не успеем. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть выбора. Тяжесть платы. Тяжесть имени, которое исчезало. — Мы идем по мосту. Сейчас. Пока она еще жива.

II

Рагнар подошел к краю обрыва, посмотрел вниз. Его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щеку — было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал в правой руке меч — длинный, двуручный, с черной, маслянистой рукоятью, — и его пальцы — толстые, кривые, с черной каймой под ногтями — дрожали. Не от страха — от напряжения. Он смотрел на мост, на воду под ним, на тени, которые клубились у опор, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — В воде. У опор. Я не вижу их — я чувствую. Они ждут. Они знают, что мы идем. Они голодны.