Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 13)

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и он положил правую руку на плечо Рагнара — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. — Не смотри в воду. Не смотри в тени. Смотри только на противоположный берег. На цель. На Лиру. Мы перейдем. Все. Вместе. Клянусь.

Альрик сидел на камне в двадцати шагах от обрыва, привалившись спиной к холодному, шершавому валуну, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. Он не спал. Никогда не спал, когда чувствовал скверну. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть.

— Я слышу их, — сказал он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Не водой — камнями. Они поют. Тихо. Далёко. Почти не слышно. Но поют. Они поют о том, кто строил этот мост. О том, кто упал с него. О том, кто утонул. О том, кто ждет. У них есть время. Вечность.

— У нас нет времени, — ответил Эйнар, и он повернулся к отряду. — Мы выступаем через четверть часа. «Волки» — в колонну по одному. Лис и Рагнар — в авангарде. Ирис — в центре, с ранеными. Я — замыкаю. Ворн — ты с теми, кто не может держать оружие, в середине колонны. Держитесь за поручни. Не смотрите в воду. Не смотрите в тени. Идите быстро, но не бегите. Твари чувствуют страх. Не бойтесь. Или бойтесь — но не показывайте. Идем.

III

Они выстроились у края обрыва, у того места, где мост крепился к каменной опоре. Доски были старыми, почерневшими, покрытыми тонкой, маслянистой коркой, которая блестела в свете тусклого утреннего солнца, как зеркало, как лед, как пустота. Канаты вибрировали — не от ветра, от чего-то другого, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

Ирис стояла в центре колонны, ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Не останавливалась. Она держала за руку молодого «Волка» по имени Эрик — того самого, который упал вчера, того самого, который не мог идти, того самого, который теперь шел, опираясь на нее, и его глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, — но он шел. Он шел. Это было главным.

— Эрик, — сказала она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты помнишь меня? Ты помнишь, как я перевязывала твою ногу? Как я вливала в тебя отвар? Как я сказала: «Ты будешь жить»? Ты помнишь?

Эрик смотрел на нее долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести слово. Какое-то одно, самое важное, самое нужное, самое настоящее.

— По-мню, — прошептал он, и звук этот был тихим, почти не слышным, но в этой тишине каждое слово звучало как рождение.

— Хорошо, — сказала Ирис, и она сжала его руку крепче. — Иди за мной. Не смотри в воду. Смотри на мою спину. Иди.

Лис шагнула на мост первой. Ее сапог коснулся первой доски, и доска не скрипнула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Лис замерла на мгновение, прислушалась. Тишина. Только плеск воды внизу. Только вибрация канатов. Только ее собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она сделала второй шаг. Третий. Четвертый. Мост раскачивался под ее ногами, но она не останавливалась. Ее единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел только вперед. На противоположный берег. На цель. На Лиру.

Рагнар пошел за ней. Его шаги были тяжелыми, уверенными, почти ломающими — доски прогибались, но не ломались. Он не смотрел вниз. Он смотрел на спину Лис. На ее черный, потрепанный плащ, на волчью голову на нашивке. Он шел, потому что если он остановится — умрет. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от воды.

За Рагнаром пошли остальные. «Волки» — один за другим, держась за поручни, не глядя по сторонам. Ворн — в центре, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он сжимал рукоять топора так, что костяшки побелели, и его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — были закрыты. Он не смотрел. Не мог. Если он откроет глаза — он увидит воду. Если он увидит воду — он вспомнит. Если он вспомнит — он испугается. А страх — это память. А память — это смерть.

Ирис и Эрик шли в середине колонны. Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она шла. Она шла, потому что если она остановится — Эрик остановится. А если Эрик остановится — он умрет. А умирать она ему не позволяла.

Эйнар шел последним. Его правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая рука, скрытая протезом из обсидиана и старой кожи, висела вдоль тела — черная, маслянистая, пустая. Она не болела. Не давила. Не напоминала о себе. Он не смотрел в воду. Он смотрел вперед, на спины идущих. И считал.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Тринадцать человек на мосту. Тринадцать жизней. Тринадцать имен, которые он должен был запомнить, если они умрут. Он запомнит. Он помнил всех. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Он помнил.

Часть вторая. Мост как ловушка

IV

Лис прошла треть моста, когда почувствовала запах.

Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Лис замерла, подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только плеск воды внизу, только скрип досок, только дыхание. И тишина.

— Они здесь, — сказала Лис, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — На том берегу. За скалами. Я чую их. Много. Слишком много. Они ждут. Они знают, что мы идем.

— Сколько? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Не вижу — только чувствую. Они не двигаются. Лежат на камнях. Ждут. Как змеи. Как тени. Как пустота. Если мы будем двигаться — они нападут. Не с этого берега — с того. Когда мы будем ближе. Когда не сможем отступить.

— Тогда идем, — сказал Эйнар из конца колонны, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Идем медленно. Спокойно. Не дыша. Не думая. Не боясь. Мы — камни. Мы — тени. Мы — пустота. Пустота не боится пустоты. Пустота не нападает на пустоту. Пустота только ждет.

Они пошли дальше. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Мост раскачивался под их ногами, но они не останавливались. Лис шла первой, ее единственный глаз сканировал противоположный берег, скалы, тени. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть.

V

Первая стрела прилетела, когда они прошли две трети моста. Она была черной, маслянистой, почти живой — не дерево, не металл, не кость. Сгусток тьмы, который принял форму стрелы. Она летела прямо в грудь Лис. Лис успела уйти в сторону — резко, почти инстинктивно, — и стрела вонзилась в доску у ее ног. Доска не треснула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Из дыры, из этой глубины, из этого ожидания, начала сочиться черная, маслянистая жидкость. Она текла по доске, как кровь, как память, как плата.

— Стрелки! — крикнула Лис, и ее голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — На скалах! Пригнуться! Щиты вверх!

Вторая стрела. Третья. Четвертая. Они летели с противоположного берега — не из луков, из пустоты. Из черной, маслянистой тьмы, которая клубилась за скалами, принимала форму, стреляла. «Волки» подняли щиты, но тьма проходила сквозь дерево и железо, как нож проходит сквозь воду. Она не ранила плоть — она выжигала память. Те, в кого попадала стрела, падали на доски, их глаза становились пустыми, светлыми, с точечными зрачками. Они не кричали. Не стонали. Не молились. Они просто забывали, кто они. И умирали.

Молодой «Волк» по имени Ингвар — тот самый, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой, — упал на колени. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали не голубые жилки — черные, маслянистые, живые. Скверна прошла сквозь щит, сквозь доспехи, сквозь кожу. Она добралась до сердца. Он смотрел на свои руки — пустые, дрожащие, — и не узнавал их. Он смотрел на Лис, но не видел ее. Он смотрел на небо, но не видел неба. Он видел только пустоту.

— Ингвар! — крикнула Ирис, и она бросилась к нему, упала на колени рядом, влила в рот отвар из сушеных трав — последний, который оставался на донышке мешка. — Пей! Пей, ради всего святого! Не умирай! Не исчезай! Не становись пылью!

Но было поздно. Ингвар выпил отвар, не чувствуя вкуса, не чувствуя горечи, не чувствуя ничего. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Ирис, но не видели ее. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести слово. Какое-то одно, самое важное, самое нужное, самое настоящее.