Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 15)

Эйнар лежал на камнях, тяжело дыша, но не сгибаясь. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и из носа текла кровь — темная, густая, почти черная — и капала на камень, отражаясь в свете утреннего солнца, множась, распадаясь, собираясь заново. Правая рука дрожала. Левая, скрытая протезом, висела плетью — протез был сорван, ремни порваны, кожа разодрана. Культя была открыта — ровная, гладкая, покрытая тонкой, прозрачной кожей, за которой пульсировал свет. Холодный, голубоватый, пульсирующий. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы.

— Жив, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Жив, Ирис. Не умер. Не исчез. Не стал пылью. Жив.

Ирис упала на колени рядом с ним, обняла, прижала к себе. Крепко. Почти до боли. Ее пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с темными пятнами на коже — вцепились в его спину, и она чувствовала, как он дрожит. Мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Ты идиот, — прошептала она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты мог умереть. Ты мог исчезнуть. Ты мог стать пылью. Зачем? Зачем ты полез на этот мост? Зачем рубил канаты? Зачем не прыгнул раньше?

— Потому что я должен был прикрыть вас, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я прыгнул раньше — мост рухнул бы на вас. Вы бы упали в воду. Твари утянули бы вас. Вы бы исчезли. А я не хочу, чтобы вы исчезали. Я хочу, чтобы вы жили. Даже если для этого нужно умереть. Даже если я умру. Вы будете жить. Клянусь.

Она сжала его крепче. В ее глазах — темных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слезы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова заплатил. Снова. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Своим протезом.

— Твоя рука, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Протез сорван. Ремни порваны. Культя открыта. Ты не сможешь сражаться. Не сможешь держать клинок. Не сможешь защитить себя.

— Смогу, — ответил он, и он посмотрел на свою правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами. — У меня есть правая. Этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Часть четвертая. Последний удар

X

Лис подошла к краю обрыва, посмотрела вниз. Вода успокоилась. Твари исчезли. Только черная, маслянистая гладь, неподвижная, как зеркало, как лед, как пустота. Обломки моста торчали из воды, как кости, как пальцы, как память. Она смотрела на них, и в ее единственном глазу — живом, остром, почти хищном — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Мост разрушен, — сказала она, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Твари не переправятся. Мы в безопасности. На время. На день. На два. Не больше.

— Этого достаточно, — сказал Эйнар, и он поднялся, опираясь на правую руку. Его левая культя, обнаженная, пульсировала голубоватым светом — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы все видели. Он не прятал ее. Не стыдился. Она была частью его. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала, но и не отпускала. — Мы идем дальше. К крепости. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете утреннего солнца — тусклого, серого, почти мертвого, — и на лезвии не было пыли. — Вперед! К крепости! Шагом марш!

XI

Потери были: один убитый — Ингвар, молодой парень, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Его тело осталось на мосту, упало в воду, утянутое тварями в глубину, в тьму, в пустоту. Никто не знал, найдут ли его когда-нибудь. Никто не знал, захочет ли.

Трое тяжело ранены — скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обрабатывала их раны, вливала в рты отвары из сушеных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Трое легко ранены — черные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазывала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с черной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

У Эйнара был сорван протез. Ремни порваны, кожа разодрана, металлические кольца погнуты. Тоомаса не было рядом, чтобы починить его. Эйнар взял ремни от старой сбруи, которые нашел в сумке у одного из «Волков», и закрепил протез на культе. Кожа скрипнула, кольца заскрежетали, но протез держался. Криво. Неудобно. Но держался.

— Ты не сможешь им сражаться, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. — Протез сломан. Он только мешает. Сними его. Сражайся одной рукой. Ты и так это умеешь.

— Нет, — ответил Эйнар, и он затянул ремни крепче. — Он — часть меня. Как шрам. Как имя. Как память. Если я сниму его — я признаю, что пустота победила. А она не победила. Я не сдаюсь. Даже без протеза. Даже без надежды. Даже без имени. Я иду.

XII

Они разбили лагерь в полумиле от крепости, у подножия скал, где ветер дул с трех сторон сразу, но не приносил ничего, кроме холода. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много потерь.

Эйнар сидел на камне, глядя на крепость. Черные стены, узкие окна, высокие башни. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждет. На стене, на самом верху, у края, стояли две фигуры. Одна была длинной, тонкой, с неестественными пропорциями. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся ее лица. Тот, кто утянул ее в зеркало. Он стоял неподвижно, и его черный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

Рядом с ним — вторая фигура. Хрупкая, сбитая, с черной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и ее лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал ее. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало ее Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза ее были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него.

Ирис подошла к нему, села рядом. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она просто сидела, и ее плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто все еще дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и ее голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу ее пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть ее память. Не смогу вернуть ее имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, теплую, настоящую. — Ты помнишь ее. А память не дает исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В ее глазах — темных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слезы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идет в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

XIII

Лис вернулась из разведки через час. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придет.

— Ворота открыты, — сказала она, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ни стражи. Ни двойников. Ни теней. Только пустота. Он ждет нас. Она ждет нас. Они знают, что мы пришли. Они не прячутся. Не готовятся к обороне. Просто ждут.

— Тогда завтра мы войдем, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Все. Вместе. Как «Волки». Как семья. Мы не сдаемся.