Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 16)

Рагнар поднялся, сжимая меч. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на крепость, на стены, на две тени, которые не двигались, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идет на смерть, но не мог не идти.

— Завтра мы ее вернем, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Или умрем рядом. Так или иначе — это кончится.

Эйнар смотрел на крепость. Черные стены, узкие окна, высокие башни. Ворота были открыты. Ждали. Он встал, затянул ремни сломанного протеза, проверил клинок. Правая рука — живая, сильная, с длинными пальцами — сжимала рукоять. Левая культя пульсировала голубоватым светом. Он не прятал ее. Не стыдился. Она была частью его. Как память. Как имя. Как пустота, которая больше не звала, но и не отпускала.

— Завтра, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я иду за тобой, Лира. Я верну тебя. Или узнаю, что с тобой стало. Клянусь. Памятью. Именем. Кровью.

Он вынул клочок ткани от ее рукава — серый, потрепанный, с волчьей головой на нашивке, — прижал к губам. Ткань была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мертвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о ней. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня».

— Я помню, — прошептал он, и он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Ее дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдается.

И этого было достаточно.

Утром — бой. Утром — крепость. Утром — Лира. Или конец. Какая разница?

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 24

ГЛАВА 25. УЩЕЛЬЕ – ВХОД ВО ВЛАДЕНИЯ

Часть первая. Каменные врата

I

Эйнар проснулся от того, что левая рука онемела. Не привычно — как это бывало по утрам, когда протез сдавливал культю слишком сильно, а ремни впивались в плечо, оставляя красные, воспалённые следы. Немота была другой: глубинной, почти пугающей, как будто рука — та, которой больше не было, — всё ещё чувствовала холод, но не могла пошевелиться. Он сел на лежанке, глядя на серое, предрассветное небо, и не сразу понял, что смотрит на небо, а не на каменный потолок. Лагерь разбили на открытом месте, у подножия скал, в полумиле от ущелья. Вчера они перешли Чёрную реку, потеряли Ингвара, сожгли мост. Вчера Эйнар стоял на обломках, рубил канаты, падал в воду, тонул — и выплыл. Он выплыл. Это было главным.

Правая рука, живая, сильная, с длинными пальцами, сбитыми костяшками, лежала поверх шерстяного одеяла. Повязка на костяшках почернела — под ней запеклась кровь, смешанная с чем-то чёрным, маслянистым, что не хотело сворачиваться, не хотело сохнуть, не хотело исчезать. Память о вчерашнем. О мосте. О руках, которые лезли из воды. О стрелах, которые летели со скал. О крике Ирис, когда он ушёл под воду.

Левая культя была открыта. Протез — тот самый, который Тоомас сковал за одну ночь из обсидиана и старой кожи, — валялся рядом на камне, перевязанный ремнями от старой сбруи. Ремни порвались, когда он падал в воду. Кожа разодралась, металлические кольца погнулись, потеряли форму. Эйнар взял протез в руки, повертел, проверяя. Он был мёртв. Не сломан — мёртв. Как пыль Стекла в мешке Альрика. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Он положил протез обратно на камень. Надевать не стал. Бесполезно. Только мешать будет.

— Ты не спал, — сказала Ирис, садясь рядом. Она вышла из палатки бесшумно, как тень, как призрак, как память, но Эйнар почувствовал её присутствие ещё до того, как услышал голос. Что-то изменилось в воздухе. Появилась та особенная, звенящая нота, которая бывает, когда рядом тот, кто не даёт тебе умереть.

— Спал, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть снов, которые не были снами. — Мне снились костры. На скалах. Много. Они горели без дыма, без огня, без тепла. Просто светились. Как глаза. Как зеркала. Как пустота. А в центре, между ними, стояла она. Смотрела на меня. Не говорила. Не двигалась. Смотрела.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. Её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала третью ночь подряд. Не могла. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая умирала, но не хотела сдаваться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться.

— Она была жива? — спросила Ирис, и её голос дрогнул. — Во сне. Ты видел её живой?

— Не знаю, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свои руки — правую, живую, и левую культю, обнажённую, пульсирующую слабым голубоватым светом. — Она стояла. Не падала. Не рассыпалась. Но в её глазах не было ничего. Только пустота. Как у двойника. Как у тени. Как у тех, кто забыл свои имена.

Он замолчал. Ирис молчала. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, в лагере, перекликались часовые.

II

Рагнар нашёл его у края лагеря, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

— Потери, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Он стоял, сжимая в правой руке меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Левая рука, перевязанная после боя в ущелье, всё ещё болела, но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем. — Ингвар мёртв. Его тело осталось в воде. Мы не сможем похоронить его. Двое тяжело ранены — скверна добралась до лёгких. Ирис говорит, что они могут не выжить. Или выжить — но забыть свои имена. Или не забыть — но стать пустыми. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Его левая культя пульсировала слабым голубоватым светом — не больно, не тревожно, а как-то привычно, почти уютно. Как будто эта пульсация была частью его, такой же естественной, как дыхание, как сердцебиение, как память. — Раненые остаются здесь. Ворн — с ними. За старшего. Остальные идут со мной. В ущелье. К крепости. К Лире.

— Без привалов? — спросил Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Без привалов, — ответил Эйнар. — Она ждёт не час — минуты. Каждый шаг — это её память. Каждый шаг — это её имя. Каждый шаг — это её лицо, которое исчезает. Я не могу ждать, Рагнар. Я не имею права.

Рагнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и он повернулся к лагерю. — Я построю отряд. Через четверть часа выступаем.

III

Ворн подошёл, когда Эйнар уже затягивал ремни на правой руке — не протез, простую кожаную крагу, чтобы защитить запястье и кулак. Крагу он снял с убитого Ингвара. Чёрная, потёртая, с волчьей головой на нашивке. Она пахла железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но в этом запахе, в этом ожидании, в этой пустоте, Эйнар чувствовал не страх — память. Память о том, кто носил эту крагу. О том, кто смеялся у костра. О том, кто пел старую, северную песню о возвращении домой.

— Ты не должен идти, Пустой, — сказал Ворн, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую просьбу. — Ты едва стоишь на ногах. Твой протез сломан. Ты не сможешь сражаться. Не сможешь защитить себя. Не сможешь защитить их.

— Смогу, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свою правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами. — У меня есть правая. Этого достаточно. Этого всегда достаточно.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я остаюсь с ранеными, — сказал он, и он отвернулся. — Но если вы не вернётесь к полудню — я войду. С остальными. И найду вас. Живых или мёртвых. Или не найду — но попытаюсь. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он пошёл к выходу из лагеря, туда, где уже строился отряд.

Ирис стояла в строю. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Не останавливалась. Она стояла, сжимая в правой руке нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носила с Терновой Гривы. В левой — сумку с бинтами и мазями, последними, которые оставались на донышке мешка.