Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 17)

— Ты не остаёшься? — спросил Эйнар, и это был не вопрос — утверждение.

— Я нужна там, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Раненые будут. Я должна быть рядом. Чтобы перевязать. Чтобы остановить кровь. Чтобы выжечь скверну. Ты не сможешь без меня. Или сможешь — но я не хочу проверять. Я иду.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Часть вторая. Костры на скалах

IV

Тропа, которую выбрала Лис, была старой, почти забытой — она вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв, и местами её было почти не видно. Но Лис вела уверенно, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал землю, стены, горизонт. Она искала след. Не тот, который оставляют обычные люди — чёткий, глубокий, с рисунком подошвы. Другой. Тот, который оставляет тот, кто уже не человек. Тот, кто между. Между памятью и забвением. Между именем и пустотой.

— След свежий, — сказала она, останавливаясь у подножия большого, замшелого валуна. — Не больше четырёх часов. Она прошла здесь. Или её пронесли. Или повели. Следы босые — маленькие, узкие, с длинными пальцами. Её. Я не ошибаюсь.

— Сколько до ущелья? — спросил Рагнар, и его голос дрогнул. Он шёл сразу за Лис, сжимая в правой руке меч. Левая рука, перевязанная, висела плетью, но он не жаловался.

— Час, — ответила Лис, и она подняла голову, посмотрела на Эйнара. В её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — был вопрос. Не страх — вопрос. «Ты уверен? Ты знаешь, что мы идём? Ты готов?».

Эйнар не ответил. Не мог. Не хотел. Он просто кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. Лис кивнула в ответ. И этого было достаточно.

Они пошли дальше. Тропа сужалась, стены становились выше и чернее, воздух — тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом. Эйнар шёл вторым, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая культя, обнажённая, пульсировала голубоватым светом — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы Лис видела. Он не прятал её. Не стыдился. Она была частью его. Как шрам. Как имя. Как память, которая умирала, но не хотела сдаваться.

V

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах дыма. Не кострового, не того, который пахнет деревом и теплом. Другого. Чёрного, маслянистого, почти живого. Запаха пустоты.

— Там, впереди, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За поворотом. Я чую дым. Не один — много. Они горят. Не огнём — памятью. Кто-то зажёг их. Не сегодня. Не вчера. Днями. Неделями. Они ждали.

Эйнар подошёл к повороту, выглянул из-за угла. Ущелье расширялось, превращаясь в широкую, пологую чашу, окружённую чёрными, маслянистыми скалами. И на этих скалах, на разной высоте, горели костры. Не оранжевые, не жёлтые, не красные. Чёрные. Глубокие, маслянистые, почти живые. Они не освещали — они поглощали свет. Дым поднимался вертикально, хотя ветер дул с севера, и в этом дыме, в этом ожидании, в этой пустоте, Эйнар увидел движение. Тени. Фигуры. Те, кто смотрел на них сверху.

— Сигнальные костры, — сказал Эйрик, подходя к Эйнару. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — была узнавание. — Я видел такие в Западном Домене, когда служил Корвусу. Изгнанники зажигали их, чтобы отпугнуть чужих. Но здесь не отпугивают — здесь встречают. Эти костры — не предупреждение. Они — заявление. «Мы знаем, что вы идёте. Мы готовы».

— Сколько их? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Не считал, — ответил Эйрик, и он покачал головой. — Но много. Слишком много. Они горят не все сразу — по очереди. Как будто кто-то зажигает их, когда мы подходим. Как будто за нами следят.

Орм подошёл к ближайшей скале, посмотрел вверх. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, человеческих — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.

— Там кто-то есть, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я видел движение. Тень. Она стояла у костра и смотрела на нас. Не пряталась. Не убегала. Просто смотрела.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не смотри в огонь. Не смотри в дым. Смотри только вперёд. На тропу. На цель. На Лиру. Костры — это не враги. Костры — это память. Память о тех, кто ждёт. Память о тех, кто надеется. Память о тех, кто боится. Не бойся их. Просто иди.

VI

Они прошли мимо первого костра через десять минут. Он горел на высоте трёх человеческих ростов, в нише, вырубленной прямо в скале. Дым был густым, чёрным, маслянистым, и он не рассеивался — он стелился по земле, как туман, как саван, как память. Лис подошла к подножию скалы, посмотрела вверх. Костёр не имел дров. Не было ни веток, ни углей, ни золы. Только дыра в камне, из которой сочилась тьма, и эта тьма горела.

— Что это? — спросила Ирис, и её голос дрогнул. Она стояла в трёх шагах от Лис, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Я никогда не видела такого. Даже в Чёрном Пике. Даже в Монастыре. Это не огонь. Это... память. Застывшая память. Та, которую сожгли, но она не умерла. Она горит. Вечно. Или не вечно — но долго. Очень долго.

Эйнар подошёл к костру, остановился в шаге. Поднял правую руку — живую, сильную, с длинными пальцами — и коснулся дыма. Дым был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Он впитывался в кожу, в память, в имя. Эйнар не отдёрнул руку. Он держал. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Я чувствую их, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Тех, кто горел здесь. Тех, кто смотрел в пустоту слишком долго. Тех, кто не выдержал. Их имена — здесь. В дыму. В пепле. В памяти. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя.

Он убрал руку. Дым расступился на мгновение, а потом сомкнулся снова. Костёр продолжал гореть. Чёрный, маслянистый, пульсирующий. Он ждал. У него было время. Вечность.

VII

Второй костёр горел на противоположной скале. Третий — выше, почти у самого гребня. Четвёртый, пятый, шестой. Лис перестала считать после десятого. Они были везде — на стенах, на выступах, на вершинах. Они не освещали ущелье — они превращали его в лабиринт теней, в котором каждый шаг мог стать последним.

— Они знают, где мы, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Каждый костёр — это глаз. Они смотрят на нас. Они видят нас. Они знают, сколько нас. Они знают, кто мы. Они знают, зачем мы пришли.

— Пусть знают, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это не даёт им преимущества. Они боялись нас раньше. Они будут бояться нас снова. Я — Зеркальный Пророк. Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд. Я — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. И они знают. Они всегда знали.

Он шагнул вперёд, не оглядываясь. Отряд двинулся за ним. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Только дыхание. Только скрип гравия под сапогами. Только тишина. Которая становилась всё плотнее, всё тяжелее, всё беспамятнее.

Часть третья. Тень, которая знает

VIII

Лис нашла след в узкой расселине, где стены сходились так близко, что можно было идти только по одному. Следы были не только Лиры — босые, маленькие, с длинными пальцами. Рядом с ними, на расстоянии шага, отпечатались другие. Глубокие, широкие, с неестественной чёткостью, как будто их оставил не человек — тень. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся её лица. Тот, кто утянул её в зеркало.

— Они идут вместе, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не раздельно. Вместе. Он ведёт её. Она идёт за ним. Не сопротивляется. Не плачет. Не зовёт на помощь. Она идёт, потому что не может остановиться. Потому что он забрал её память. Потому что она забыла, кто она. Или не забыла — но не помнит. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он опустился на корточки, провёл пальцами по следу. Земля была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о Лире. О том, как она училась держать меч. Как она падала, вставала, падала снова. Как она сказала: «Я не боюсь пустоты. Пустота боится меня». — Она боролась. Я знаю. Я чувствую. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она не сдалась. Она не забыла. Она — «Волчица». Она не сдаётся.