Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 19)

— Главный путь — смерть, — сказал Хьялмар, и он указал на ворота. — Неизвестный ждёт там. Он готов. Он знает, что вы придёте. Он хочет этого. Второй путь — короткий. Он ведёт к подземным ходам, к старым тоннелям, которые прорубили ещё до Корвуса. Там нет зеркал. Нет двойников. Только тьма. Только память. Только ожидание. Если вы пойдёте туда — вы сможете войти в крепость с тыла. Но вы не сможете выйти. Или сможете — но не все. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к отряду. — Мы идём вторым путём. Лис — в разведку. Рагнар — за ней. Остальные — за мной. Ирис — в центре, с ранеными. Хьялмар — ты остаёшься здесь. Ждёшь до рассвета. Если мы не вернёмся — уходишь. К перевалам. К союзникам. Рассказываешь всё. О Неизвестном. О пустоте. О кострах. О тех, кто ждёт. Ты будешь нашей памятью, Хьялмар. Нашим именем. Нашей надеждой.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пророк, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я буду ждать. Я буду помнить. Я буду надеяться. Иди. И возвращайся. Или не возвращайся — но не заставляй меня ждать слишком долго. У меня нет времени на вечность. У меня есть только этот день. И следующий. И, может быть, ещё один.

XIV

Эйнар шагнул в расселину. Лис — за ним, бесшумная, как тень, как призрак, как память. Рагнар — за ней, сжимая меч. Ирис — в центре, кашляя, задыхаясь, но не останавливаясь. «Волки» — замыкали.

Тоннель был узким, тёмным, скользким. Стены были покрыты чёрной, маслянистой слизью, которая блестела в свете факелов, как зеркало, как лёд, как пустота. Слизь пахла железом, серой и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этих стенах, ждала, слушала, запоминала.

Лис шла первой, её единственный глаз сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Рагнар заметил это первым. Он остановился, посмотрел на свою тень, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.

— Они живые, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тени. Они не наши. Они — чужие. Они смотрят на нас. Они ждут. Они знают, что мы идём.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не смотри в тени. Не смотри в глаза. Смотри только вперёд. На меня. На Лис. На живых. Тени — это не враги. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

Они пошли дальше. Шаг за шагом. Медленно. Плавно. Почти бесшумно. Тоннель сужался, становился темнее, холоднее, беспамятнее. Эйнар слышал, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

XV

Они вышли из тоннеля, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Крепость стояла перед ними — чёрная, высокая, с узкими, стрельчатыми окнами. Ворота были открыты. Ни стражи. Ни двойников. Ни теней. Только пустота. И тишина.

Эйнар стоял у входа в крепость, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, левая культя пульсировала голубоватым светом. Он смотрел на чёрный, маслянистый камень, на узкие окна, на открытые ворота, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — память о надежде.

— Сегодня мы войдём туда, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сегодня мы вернём её. Или умрём рядом. Так или иначе — это кончится.

— Это не кончится, — сказал Альрик, стоявший в тени у входа. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. — Пустота не кончается. Она только затихает. Ждёт. У неё есть время. Вечность. Но сегодня — наша победа. Маленькая. Хрупкая. Почти невидимая. Но победа. Мы выжили. Мы помним. Мы идём дальше. Этого достаточно.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Этого достаточно, — сказал он, и он шагнул в ворота.

За ним пошла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

За ней — Лис, Рагнар, Эйрик, Орм, «Волки». Они шли молча, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Крепость приняла их в свою тень. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Она ждала. У неё было время. Вечность.

Часть пятая. Ночь перед бурей

XVI

Они разбили лагерь во внутреннем дворе крепости, у старого, полуразрушенного колодца. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много потерь.

Эйнар сидел на камне, глядя на башню, где, по словам Хьялмара, держали Лиру. Окна были тёмными. Стены — чёрными, маслянистыми, пульсирующими. Он смотрел на них, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я поднимусь в ту башню, увижу её пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть её память. Не смогу вернуть её имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь её. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идёт в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

XVII

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у подножия башни, глядя на чёрные, маслянистые стены. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Он вспомнил, как Лира училась держать меч. Бьорн показывал ей, как ставить ноги, как держать спину, как бить. Она падала, вставала, падала снова, но не плакала. Никогда не плакала. Только сжимала зубы и поднималась. «Я не боюсь, — говорила она. — Я не боюсь ни боли, ни крови, ни смерти. Я боюсь только одного — забыть. Забыть Бьорна. Забыть, как он учил меня. Забыть, как он смеялся. Забыть, как он плакал. Я буду помнить. Клянусь».

Она помнила. Она помнила до самого конца. До того момента, когда неизвестный коснулся её лица и начал забирать память. Она не сдалась. Она назвала имя брата. Она попыталась удержаться. Она боролась. Даже когда её тело стало гладким, как стекло, как лёд, как пустота. Она боролась. Она не сдалась. Никогда.

— Я верну тебя, — сказал Эйнар, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Даже если для этого придётся сражаться с пустотой. Даже если для этого придётся умереть. Я верну тебя. Клянусь. Памятью. Именем. Кровью.