Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 18)

Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. Посмотрел вперёд, туда, где расселина расширялась, превращаясь в широкую, каменную площадку. Там, на краю площадки, горел ещё один костёр. Он был больше остальных — выше, ярче, чернее. И у этого костра стояла фигура.

IX

Это был не Неизвестный. Не Лира. Кто-то другой. Высокий, сутулый, в длинном, чёрном плаще, который не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Лицо было скрыто капюшоном — тёмным, надвинутым глубоко, так, что не было видно ни глаз, ни рта, ни возраста. В руке — посох. Старый, потресканный, обмотанный кожей там, где ладонь натирала мозоли. На поясе — нож, короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носили на севере, в Западном Домене, там, где леса были дремучими, а звери — опасными.

Фигура не двинулась, когда они вышли на площадку. Не подняла рук. Не попыталась бежать. Она просто стояла у костра, и её молчание было тяжелее любых слов.

— Кто ты? — спросил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Фигура медленно подняла голову. Капюшон откинулся назад, открывая лицо. Оно было старым, морщинистым, с глубокими тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут. Кожа — бледная, почти прозрачная, с сеткой мелких морщин, которые прорезали её, как трещины прорезают старый, высохший лёд. Глаза — тёмные, живые, без точечных зрачков, без пустоты, без страха. Они смотрели на Эйнара с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Меня зовут Хьялмар, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, но в нём не было угрозы. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Я — хранитель этого ущелья. Тот, кто смотрит за кострами. Тот, кто ждёт. Я ждал тебя, Зеркальный Пророк. Не день. Не месяц. Годы. С тех пор, как Неизвестный пришёл в эти земли. С тех пор, как он забрал первую душу. Я знал, что ты придёшь. Они все знали. Костры горели для тебя.

X

Рагнар шагнул вперёд, его меч был наготове. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Хьялмара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была ненависть. Чистая, беспримесная, почти животная ненависть человека, который потерял слишком много своих и не мог простить тем, кто служил пустоте.

— Ты служишь Неизвестному, — сказал Рагнар, и это был не вопрос — утверждение. — Ты зажигаешь костры. Ты следишь за нами. Ты помогаешь ему. Почему мы не должны убить тебя прямо сейчас, здесь, на этом камне?

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не служу ему, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Я служу памяти. Костры — это не сигналы. Это могилы. Здесь, в этом ущелье, в этих скалах, в этом камне, похоронены те, кто смотрел в пустоту слишком долго. Те, кто не выдержал. Те, кто исчез. Костры — это их память. Я зажигаю их, чтобы они не исчезали окончательно. Чтобы они помнили. Чтобы их помнили. Я не враг тебе, Пророк. Я — свидетель. Как ты. Как Альрик. Как все, кто носит память, как бремя.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Ты знаешь, где она? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Лира. Девушка с чёрной повязкой. Та, кого он забрал. Ты знаешь, где она?

Хьялмар смотрел на него, и в его глазах — тёмных, живых, человеческих — была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который видел, как пустота пожирает память, и не мог ничего сделать.

— Она в крепости, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Но она уже не та, кем была. Он забрал её память. Не всю — часть. Ту, что была самой яркой. Ту, что была самой тёплой. Брата. Бьорна. Она забыла его лицо. Забыла его голос. Забыла, как он смеялся. Забыла, как он плакал. Осталось только имя. Только имя. Она идёт за ним, потому что не знает, куда ещё идти. Потому что он — единственный, кто говорит с ней. Потому что она боится тишины. Как все, кто потерял память.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Понимание.

— Ты можешь помочь нам? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не могу войти в крепость, — сказал он. — Неизвестный не пускает меня. Я — свидетель, не воин. Моё дело — зажигать костры и помнить. Но я могу показать вам путь. Короткий. Опасный. Но короткий. Если вы пойдёте по главной тропе — Неизвестный встретит вас у ворот. Он будет ждать. Он готов. Если вы пойдёте по моему пути — вы обойдёте его ловушки. Но вас будут ждать другие. Те, кто живёт в стенах. Те, кто забыл свои имена. Те, кто стал частью пустоты.

— Веди, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — приказ.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пророк, — сказал он, и он повернулся к выходу с площадки. — Идите за мной. И не оглядывайтесь. Костры не прощают тех, кто смотрит на них слишком долго.

Часть четвёртая. Вкус скверны

XI

Хьялмар вёл их узкой, извилистой тропой, которая вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв. Он шёл быстро, почти бегом, и его чёрный плащ не колыхался — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Эйнар шёл за ним, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, левая культя пульсировала голубоватым светом. Он не спрашивал, куда они идут. Не спрашивал, сколько осталось. Он просто шёл.

Ирис шла за ним, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она шла, потому что если она остановится — Эйнар уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

— Долго ещё? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Недалеко, — ответил Хьялмар, не оборачиваясь. — За следующим поворотом — крепость. Но не подходите близко. Неизвестный чувствует живых. Он чувствует память. Если вы подойдёте слишком близко — он узнает. И тогда — конец. Или начало. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он ускорил шаг.

XII

За поворотом открылась крепость. Она стояла в центре ущелья, на невысоком холме, окружённая чёрными, маслянистыми скалами, которые блестели в свете утреннего солнца, как зеркала, как лёд, как пустота. Стены были чёрными, высокими, с узкими, стрельчатыми окнами, из которых не пробивалось света. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждёт.

Но не это было страшно. Страшно было то, что на скалах, над крепостью, на разной высоте, горели костры. Не чёрные, не маслянистые — живые. Оранжевые, жёлтые, красные. Огненные. Человеческие. Они светили. Они грели. Они давали надежду. И в этом свете, в этом тепле, в этой надежде, Эйнар увидел их. Фигуры. Те, кто стоял у костров. Не тени — люди. Живые. С лицами, с глазами, с именами. Они смотрели на него, и в их глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками, и светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не перед смертью — перед неизвестностью. Они не знали, кто он. Не знали, зачем пришёл. Не знали, умрут ли они сегодня.

— Кто это? — спросила Ирис, и её голос дрогнул.

— Пленные, — ответил Хьялмар, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Те, кого Неизвестный забрал до Лиры. Те, кто ещё не забыл свои имена. Те, кто ещё надеется. Они ждут. Не вас — чуда. Которое не придёт.

Эйнар смотрел на них, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы освободим их, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение. — После того, как вернём Лиру. Или не вернём — но попытаемся. Всех. Каждого. Тех, кто ещё помнит. Тех, кто ещё надеется. Тех, кто ещё жив. Мы — «Серые Волки». Мы не бросаем своих. И не бросаем чужих. Потому что чужих не бывает. Бывают те, кто забыл. И те, кто помнит. Мы помним.

XIII

Хьялмар остановился у подножия холма, у того места, где тропа раздваивалась. Одна ветка вела к воротам — прямая, широкая, вымощенная чёрным, маслянистым камнем. Другая — уходила влево, в узкую, тёмную расселину, заваленную камнями.