Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 14)

— Ма... — прошептал он, и звук этот был тихим, почти не слышным, но в этой тишине каждое слово звучало как рождение. — Ма-ма.

Потом он умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

VI

Ирис не плакала. Не кричала. Не молилась. Она сжала челюсти, оттолкнула тело Ингвара к поручню, чтобы не мешало идти, и поднялась. Ее лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в легкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Она пошла дальше, держа за руку Эрика, и ее шаги были твердыми, уверенными, почти ломающими.

— Ирис! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не останавливайся! Иди! Я прикрою!

Он выхватил обсидиановый клинок и бросился к поручню, туда, откуда летели стрелы. Не на противоположный берег — к краю моста, к тому месту, где скалы подходили ближе всего к воде. Он не мог достать до стрелков — они были слишком далеко. Но он мог отвлечь их. Он поднял клинок, и черная сталь блеснула в свете утреннего солнца, отражая не свет — тьму, впитывая его, превращая в пустоту, в ожидание, в память.

— Смотрите на меня! — крикнул он, и его голос был громким, почти стальным. — Смотрите, твари! Я — Эйнар! Я — Пустой! Я — Зеркальный Пророк! Я — тот, кто смотрит в пустоту и не отводит взгляд! Я — тот, кто помнит! Даже когда память умирает! Даже когда имя исчезает! Даже когда пустота зовет! Я помню! Смотрите на меня!

Стрелы на мгновение замерли. Тьма за скалами заколебалась, зашевелилась, задышала. Она узнала его. Она помнила его. Она боялась его.

— Бегите! — крикнул Эйнар, не оборачиваясь. — Бегите к берегу! Я задержу их!

Лис побежала. Рагнар побежал. «Волки» побежали. Доски трещали, канаты скрипели, мост раскачивался, но они бежали. Ирис бежала, волоча за собой Эрика, и ее легкие разрывались от кашля, от дыма, от памяти. Она бежала, потому что если она остановится — умрет. А умирать она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не от стрелы.

Стрелы полетели снова. Но теперь они летели не в «Волков» — в Эйнара. В него одного. Он уклонялся, отбивал, парировал. Черные, маслянистые сгустки тьмы вонзались в доски у его ног, в канаты над головой, в поручни слева и справа. Мост стонал, канаты вибрировали, доски крошились. Но Эйнар стоял. Он стоял, и его клинок мелькал перед его глазами, как черная молния. Рубка справа — стрела рассыпается в пыль. Рубка слева — стрела исчезает, не успев коснуться. Удар снизу — стрела взрывается тьмой, но тьма не касается его, потому что он — Пустой. А Пустые не боятся пустоты.

VII

Он не заметил, как вода под мостом начала кипеть.

Первая рука вынырнула из глубины в трех шагах от опоры. Она была длинной, тонкой, бледной, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались не ногтями — осколками стекла. Черного, маслянистого, пульсирующего. Она вцепилась в канат, и канат заскрипел, застонал, почти закричал. Вторая рука. Третья. Четвертая. Их были десятки. Они лезли из воды, из тины, из пустоты, цеплялись за канаты, за доски, за опоры. Они не лезли на мост — они раскачивали его. Медленно. Неумолимо. Неотвратимо.

— Рагнар! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Руки! В воде! Руби их!

Рагнар подбежал к краю моста, посмотрел вниз. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он увидел руки. Десятки рук. Они тянулись к нему, к мосту, к канатам. Они хотели не убить — утопить. Утянуть в глубину. В тьму. В пустоту.

— Будь проклята, пустота! — крикнул Рагнар, и он рубанул по ближайшей руке мечом.

Клинок вошел в бледную плоть, как нож в масло, и рука рассыпалась — не в пыль, в осколки. Стеклянные, черные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую руку. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее. Они вцепились в канаты с удвоенной силой, и мост застонал громче.

— Не руби! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не руби, идиот! Только отбивай! Не дай им зацепиться! Жди! Я скажу, когда бить!

Рагнар отскочил от края, его меч дрожал в руке. Он не знал, что делать. Не знал, как остановить их. Не знал, как спасти мост. Он только смотрел, как руки лезут из воды, цепляются за канаты, раскачивают мост все сильнее, все опаснее, все беспамятнее.

— Лис! — крикнул Эйнар. — Веди их! К берегу! Быстро!

Лис не ответила. Она бежала. Ее ноги несли ее быстро, почти бесшумно, и ее единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел только вперед. На берег. На цель. На надежду.

Она добежала до конца моста, когда доски под ее ногами начали проваливаться. Она прыгнула — не глядя, не думая, не боясь. Ее сапоги коснулись камня, и она упала на колени, тяжело дыша, но не сгибаясь. Она была на твердой земле. Она была жива. Это было главным.

За ней прыгнул Рагнар. За ним — Ворн, Эйрик, Орм, «Волки». Они падали на камни, цеплялись за скалы, ползли, карабкались, но они были на берегу. Они были живы.

Ирис прыгнула последней из тех, кто был впереди. Она прыгнула, волоча за собой Эрика, и их тела ударились о камни. Эрик застонал — впервые за много часов, впервые с тех пор, как он потерял сознание в штольнях. Он был жив. Он чувствовал боль. Это было главным.

Ирис подняла голову, посмотрела на мост. На середине, у самой глубокой части ущелья, стоял Эйнар. Один. Его клинок блестел в свете утреннего солнца, и он рубил канаты.

Часть третья. Прикрытие отхода

VIII

Эйнар не считал руки, которые лезли из воды. Не считал стрелы, которые летели со скал. Не считал удары своего сердца. Он рубил. Правой рукой, живой, сильной, с длинными пальцами. Левой, скрытой протезом, он держался за поручень, чтобы не упасть. Доски под его ногами крошились, прогибались, исчезали. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадет — мост рухнет раньше, чем «Волки» доберутся до берега. А он не мог допустить, чтобы они упали. Не мог. Он помнил их имена. Он не хотел добавлять новые к списку.

Первый канат — правый, навесной — он перерубил одним ударом. Обсидиан вошел в скрученные пряди, как нож в масло, и канат лопнул. Не громко — глухо, как лопается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо еще дрожит в воздухе, но уже неживое, не теплое, не настоящее. Канат повис, и мост накренился. Доски накренились. Люди, которые еще не добежали до берега, закричали — не от боли, от страха.

— Бегите! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Бегите, пока я держу!

Второй канат — левый, навесной — он перерубил вторым ударом. Мост накренился сильнее. Доски посыпались в воду. Твари — руки, стрелы, тени — замерли на мгновение, а потом бросились на него. Все сразу. Они лезли из воды, из воздуха, из пустоты. Они хотели убить его. Утянуть в глубину. В тьму. В пустоту.

Эйнар не отступил. Он встал спиной к поручню, поднял клинок, и начал отбиваться. Не рубя — отражая. Не убивая — помня. Каждую тварь, которая подплывала слишком близко, он отбрасывал не лезвием — взглядом. Смотрел в ее пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — и вспоминал. Вспоминал ее имя. Не настоящее — то, которое она носила при жизни. То, которое утонуло вместе с ней. То, которое теперь плыло по течению, как щепка, как лист, как память.

— Ты — Гуннар, — сказал он одной твари, и она замерла, ее пустые глаза расширились. — Ты утонул в этой реке десять лет назад. Ты возвращался домой, к жене, к детям. Ты нес им подарки — нож для сына, куклу для дочери. Ты упал с моста. Вода была холодной. Ты не умел плавать. Я помню тебя, Гуннар. Я помню твое лицо. Твое имя. Твою смерть. Ты не забыт. Ты не исчез. Отойди. Дай мне пройти.

Тварь рассыпалась. Не в осколки — в воду. Черную, маслянистую, пульсирующую. Вода сомкнулась над ней, и она исчезла. Как дым, как тень, как память, которая умирает.

Но на ее месте появлялись новые.

IX

К берегу добежали все. Последним был Ворн. Он прыгнул, когда мост уже разваливался на части, и упал на камни, разбивая колени, раздирая руки, но не чувствуя боли. Он вскочил, оглянулся. На середине ущелья, на обломках моста, стоял Эйнар. Один. Его клинок блестел в свете утреннего солнца, и он рубил последний канат — несущий. Тот, который держал мост.

— Пустой! — крикнул Ворн, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прыгай! Мост рушится! Прыгай, идиот!

Эйнар не слышал. Или слышал, но не ответил. Он рубил. Канат лопнул, и мост рухнул. Доски, канаты, опоры — все обрушилось в воду. Черную, маслянистую, пульсирующую. Вода взметнулась вверх, как фонтан, как гейзер, как смерть. Она накрыла Эйнара с головой, утянула в глубину, в тьму, в пустоту.

— Нет! — закричала Ирис, и ее голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Нет! Эйнар! Нет!

Она бросилась к воде, но Лис успела схватить ее за плечо — не грубо, но твердо. Ее пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — впились в плечо Ирис, и она остановилась.

— Жди, — сказала Лис, и ее голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Он живет. Я знаю. Я чувствую. Он — Пустой. Пустота не топит Пустых. Она только ждет. Жди.

Ирис смотрела на воду. Черную, маслянистую, неподвижную. Она не кипела. Не бурлила. Не дышала. Она просто стояла, как стояла веками, как стояла до того, как первые люди пришли в эти горы, как стояла после того, как последние ушли. И в этой неподвижности, в этой гладкости, в этой пустоте, Ирис увидела движение. Рука. Правая. Живая. С длинными пальцами, сбитыми костяшками. Она вынырнула из воды, вцепилась в камень у самого берега, и тело — бледное, мокрое, почти прозрачное — выползло на сушу.