Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 8)

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Рагнар заметил это первым. Он остановился, посмотрел на свою тень, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

— Они живые, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тени. Они не наши. Они — чужие. Они смотрят на нас. Они ждут. Они знают, что мы идём.

— Не смотри на них, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не смотри в тени. Не смотри в глаза. Смотри только вперёд. На меня. На Лис. На живых. Тени — это не враги. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

XIII

Они вышли к крепости через час. Она стояла в центре ущелья, на невысоком холме, окружённая чёрными, маслянистыми скалами, которые блестели в свете луны, как зеркала, как лёд, как пустота. Стены были чёрными, высокими, с узкими, стрельчатыми окнами, из которых не пробивался свет. Ворота были открыты — широко, как распахнутая пасть, как открытая дверь, как зеркало, которое ждёт.

Эйнар остановился у подножия холма, поднял голову. На стене, на самом верху, у края, стояли две фигуры. Одна была длинной, тонкой, с неестественными пропорциями. Неизвестный. Тот, кто забрал Лиру. Тот, кто коснулся её лица. Тот, кто утянул её в зеркало. Он стоял неподвижно, и его чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

Рядом с ним — вторая фигура. Хрупкая, сбитая, с чёрной повязкой на правом глазу. Лира. Она стояла, как вкопанная, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете луны. Но в этом лице, в этой бледности, в этой прозрачности, Эйнар не узнал её. Не потому, что она изменилась — потому, что в ней не было того, что делало её Лирой. Не было огня в единственном глазу. Не было напряжения в плечах. Не было того, как она держала голову — чуть набок, как будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.

Она стояла прямо. Глаза её были открыты, но они были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

— Лира, — прошептал Эйнар, и имя это прозвучало не как вопрос — как молитва.

Она не ответила. Не двинулась. Не посмотрела на него. Она стояла, глядя в пустоту, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Неизвестный поднял руку — длинную, тонкую, бледную. Пальцы его были вытянуты, и они светились в темноте — холодным, голубоватым светом. Светом Стекла. Светом пустоты. Светом платы. Он указал на Эйнара. Один жест. Без слов. Без угроз. Без надежды.

— Он ждёт тебя, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Он знал, что ты придёшь. Он готовился. Он хочет тебя. Не Лиру — тебя. Она — приманка. А ты — цель.

— Знаю, — ответил Эйнар, и он шагнул вперёд, к воротам. — Но я всё равно иду.

Часть пятая. Ночь перед битвой

XIV

Они разбили лагерь у подножия холма, в тени чёрных, маслянистых скал. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много потерь.

Эйнар сидел на камне, глядя на крепость, на стены, на две тени, которые стояли наверху и не двигались. Неизвестный и Лира. Они ждали. У них было время. Вечность.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Ты боишься? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я войду в крепость, увижу её пустые глаза — и не смогу помочь. Не смогу вернуть её память. Не смогу вернуть её имя. Боюсь, что она станет пылью. Будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

— Ты не дашь ей стать пылью, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, перевязанную. — Ты помнишь её. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим ей исчезнуть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала них. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова идёт в бой. Снова рискует. Снова платит. И она не могла остановить его. Не могла взять плату на себя. Не могла умереть вместо него.

— Я пойду с тобой, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Не в первой шеренге — в центре. С бинтами. С мазями. С памятью. Я буду рядом. Всегда рядом. Пока ты идёшь. Пока ты помнишь. Пока ты не сдаёшься.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XV

Лис подошла к Эйнару, когда луна скрылась за облаками и стало темно, как в Нижнем Колодце, как в пустоте, как в конце всего. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — было напряжение. То самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Я проверила крепость, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — С восточной стороны, по стене. Внутри — никого. Только пустота. Только тени. Только ожидание. Ни двойников. Ни псов. Ни стражи. Только он. И она. Они ждут нас. Не прячутся. Не готовятся к обороне. Просто ждут.

— Значит, мы идём, — сказал Эйнар, и он поднялся, стряхнул с коленей налипшую грязь. — На рассвете. Не ждём. Не прячемся. Идём в открытую. Через ворота. К нему. К ней. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она повернулась к крепости. — Завтра мы войдём туда. Не все выйдем. Но мы войдём. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». А «Серые Волки» не сдаются.

XVI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у подножия холма, глядя на крепость, на стены, на две тени, которые не двигались. Неизвестный и Лира. Они ждали. У них было время. Вечность.

Он вспомнил, как Лира училась держать меч. Бьорн показывал ей, как ставить ноги, как держать спину, как бить. Она падала, вставала, падала снова, но не плакала. Никогда не плакала. Только сжимала зубы и поднималась. «Я не боюсь, — говорила она. — Я не боюсь ни боли, ни крови, ни смерти. Я боюсь только одного — забыть. Забыть Бьорна. Забыть, как он учил меня. Забыть, как он смеялся. Забыть, как он плакал. Я буду помнить. Клянусь».

Она помнила. Она помнила до самого конца. До того момента, когда неизвестный коснулся её лица и начал забирать память. Она не сдалась. Она назвала имя брата. Она попыталась удержаться. Она боролась. Даже когда её тело стало гладким, как стекло, как лёд, как пустота. Она боролась. Она не сдалась. Никогда.

— Я верну тебя, — сказал Эйнар, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Даже если для этого придётся сражаться с пустотой. Даже если для этого придётся умереть. Я верну тебя. Клянусь. Памятью. Именем. Кровью.

Он вынул клочок ткани от её рукава, прижал к губам. Ткань была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — память. Память о ней.

Он спрятал клочок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

Завтра — бой.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 22

ГЛАВА 23. БРОД ЧЕРЕЗ ЧЁРНУЮ РЕКУ

Часть первая. Чёрная вода

I

Они вышли к реке на рассвете, когда небо на востоке начало светлеть той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Эйнар остановился на краю обрыва, глядя на чёрную, маслянистую воду, и впервые за долгое время его сердце пропустило удар. Не от страха — от узнавания. Он знал эту воду. Он видел её в снах, которые не были снами, в видениях, которые не были видениями, в той пустоте, которая жила в нём с рождения и теперь, после того как Хозяин зеркал забрал его надежду, молчала, как мёртвый колодец, как запечатанная дверь, как имя, которое вырезали из памяти, но шрам остался.