Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 8 (страница 7)

Ирис подбежала к нему, опустилась на колени, проверила пульс. Пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Но был. Она перевернула его на спину, осмотрела — ни ран, ни крови, ни следов скверны. Только усталость. Такая глубокая, такая тяжёлая, такая безнадёжная, что тело просто отказалось двигаться.

— Он не ранен, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Он просто... выдохся. До предела. Ему нужен отдых. Не двадцать минут — ночь. Иначе он не встанет.

Эйнар подошёл, посмотрел на Эрика. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не жалость — память о жалости.

— Оставьте его здесь, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — С ним останутся двое. Те, кто тоже на пределе. Они отдохнут и догонят. Или не догонят — но не умрут.

Ворн шагнул вперёд. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость — усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Ты бросаешь своих? — спросил Ворн, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Ради призрака? Ради той, кто уже не человек? Ради тени, которая смотрела на тебя с гребня пустыми глазами?

— Она человек, — сказал Эйнар, и его голос стал твёрже, почти стальным. — Она была человеком. И осталась. Даже если её память выжгли. Даже если её тело стало гладким, как стекло. Она назвала имя Бьорна, когда неизвестный касался её лица. Она боролась. Она не сдалась. А ты хочешь бросить её? Как бросают раненых, когда не могут нести? Как бросают мёртвых, когда некому их хоронить? Я не брошу. Я — Пустой. Моё дело — помнить. И я помню её. Не тень — Лиру. «Волчицу». Ту, кто не сдалась.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Ты не военачальник, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Ты — безумец, который ведёт людей в могилу за своей одержимостью. Где стратегия? Где план? Где запас сил? Ты хочешь дойти до Ущелья, но не думаешь о том, что будет потом. А потом — бой. С неизвестным. С тенями. С пустотой. И люди, которых ты загнал до изнеможения, не смогут сражаться. Они умрут. И ты умрёшь. И Лира умрёт. Или не умрёт — но исчезнет. Или не исчезнет — станет пылью. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к Эрику, который лежал на земле, глядя в небо пустыми, светлыми глазами. — Но я не хочу, чтобы она исчезала. Я хочу, чтобы она жила. Даже если для этого нужно идти без сна. Даже если для этого нужно бросить тех, кто не может идти. Даже если я останусь один. Я пойду. Один. Если вы не хотите — оставайтесь. Ждите. Или возвращайтесь. Я не держу.

Он шагнул вперёд, обходя Эрика, обходя Ворна, обходя всех. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не оглядывался.

IX

— Стой, — сказал Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Стой, Пустой. Никто не остаётся. Никто не возвращается. Мы идём все. Вместе. Как «Волки». Как семья.

Он подошёл к Эрику, наклонился, подхватил его под мышки — здоровой рукой, правой, потому что левая всё ещё болела и висела плетью. Поднял. Поставил на ноги. Эрик стоял, шатаясь, его глаза были пустыми, но он стоял. Это было главным.

— Ты идёшь, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Или я несу тебя. Выбирай.

Эрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Иду, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание.

Лис подошла к Эйнару, остановилась в трёх шагах. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в свете уходящего солнца, как уголь, как лезвие, как надежда. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты готов идти один? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.

— Да, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— А я нет, — сказала Лис, и она шагнула вперёд, становясь рядом с ним. — Я готова идти с тобой. Потому что если ты умрёшь — никто не вспомнит, куда идти. Потому что если ты умрёшь — Лира исчезнет навсегда. Потому что если ты умрёшь — мы проиграем. А я не хочу проигрывать. Я хочу победить. Даже если для этого нужно идти без сна. Даже если для этого нужно умереть. Я иду.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к отряду. — Идём. Все. Вместе. К Ущелью. К Лире. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете уходящего солнца, и на лезвии не было пыли. — Вперёд! К Ущелью! Шагом марш!

Часть четвёртая. Последний рывок

X

Они шли в темноте, когда солнце уже село и небо стало чёрным, почти мёртвым. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Эйнар шёл первым, его правая рука лежала на обсидиановом клинке, готовая выхватить его в любой момент. Левая рука, скрытая протезом, висела вдоль тела — чёрная, маслянистая, пустая. Он не чувствовал усталости. Не мог. Надежды нет, усталости — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

За ним шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не останавливалась. Не жаловалась. Не просила помощи. Она шла, потому что если она остановится — он уйдёт без неё. А уходить без неё он не имел права.

За ней — Лис, Рагнар, Эйрик, Орм, семь «Волков» и Эрик, который шёл, опираясь на костыль, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была боль. Не физическая — метафизическая. Боль человека, который знал, что он — обуза, но не мог остановиться.

XI

Лис подняла руку — сигнал остановки. Её единственный глаз сверкал в темноте, как уголь, как лезвие, как надежда. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в чёрную, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах пустоты. Сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Но не мёртвый, не выветрившийся — живой. Свежий. Горячий.

— Мы близко, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — За следующим поворотом — Ущелье. Я чую его. Оно дышит. Как зверь. Как пустота. Как память.

Эйнар подошёл к повороту, выглянул из-за угла. Впереди, в чёрной, маслянистой темноте, угадывались очертания ущелья — широкого, пологого, с чёрными, маслянистыми стенами, которые блестели в свете звёзд, но не отражали. Они впитывали свет, как зеркала впитывали отражения, как пустота впитывала память.

— Ворн, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы входим в ущелье. Ты остаёшься здесь. С Эриком и ещё двумя, кто не может идти дальше. Ждёте до рассвета. Если мы не вернёмся — уходите. К перевалам. К союзникам. Рассказываете всё. О пустоте. О двойниках. О Хозяине зеркал. О том, что мы сделали. О том, что мы не сдались.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я останусь. Но если вы не вернётесь к полудню — я войду. С остальными. И найду вас. Живых или мёртвых. Или не найду — но попытаюсь. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он повернулся к ущелью. — Идём. Быстро. Молча. И не оглядываемся.

XII

Они вошли в Ущелье Чёрного Ворона в полночь. Луна выглянула из-за облаков — бледная, холодная, почти мёртвая — и осветила чёрные, маслянистые стены, которые блестели, как зеркало, как лёд, как пустота. В них ничего не отражалось. Только тьма. Только ожидание. Только страх.

Эйнар шёл первым. Его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этой пустоте, в этом ожидании, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

Лис шла за ним, её единственный глаз сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть, которая могла ждать их за каждым поворотом. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.